В январе 1882 года Оскар Уайльд сошёл с трапа парохода в Нью-Йорке, и первое, что привлекло внимание публики — не его стихи, не остроумие, не репутация скандалиста, а волосы. Длинные, до воротника, без малейшего намёка на бакенбарды или усы, которые носил тогда каждый уважающий себя мужчина его круга. Фотограф Наполеон Сарони снял его в этом облике, и эти снимки разошлись по всей стране с такой скоростью, что Сарони потом судился до Верховного суда, защищая авторские права. Двадцатисемилетний ирландский поэт ещё не написал ни «Дориана Грея», ни «Как важно быть серьёзным», но Нью-Йорк уже говорил о нём. По словам исследователя Роба Марланда, волосы Уайльда произвели на город куда большее впечатление, чем его «поэзия, остроумие или умение вести разговор».
Примерно тогда же в ходу была история, якобы произошедшая на таможне. Уайльд будто бы сказал чиновнику: «Мне нечего декларировать, кроме своего гения». Историки сомневаются, что он это говорил — но характерно, что именно эта фраза стала канонической. Уайльд понимал: образ важен не меньше, чем содержание. Причёска была частью этого образа — тщательно выстроенного, продуманного до последней пряди.
В августе 1883 года он вернулся в Нью-Йорк совершенно другим. Вместо длинных волн — короткая стрижка с квадратной чёлкой, которую пресса тут же окрестила «бахромчатым водопадом». Сарони снова сфотографировал его. И снова скандал. Уайльд объяснил перемену просто: в Лувре он увидел бюст римского императора Нерона и вдохновился. В письме к другу он написал прямо: «Общество нужно удивлять, и моя неронова причёска его удивила».
Выбор Нерона в качестве источника вдохновения был совершенно осознанным вызовом. Для викторианской Британии Нерон олицетворял всё, что приличный человек должен был осуждать: распущенность, жестокость, извращённость, культ чувственности. В 59 году нашей эры он велел убить собственную мать Агриппину Младшую, предварительно отравив отчима Клавдия. Именно после этого убийства, по свидетельству историка Светония, Нерон сменил стиль причёски на знаменитые кудри, уложенные «террасами». Уайльд говорил о нём без тени осуждения: «Один из самых дурно воспитанных молодых людей в мире, и всё же человек сильной художественной страсти». Про Нерона, Тиберия и Чезаре Борджиа он высказывался схоже: «Они могут наполнять нас ужасом или изумлением, но они нам не вредят».
Это прямо противоречило викторианской привычке выносить моральный приговор историческим персонажам. Флобер и Бодлер во Франции могли позволить себе подобную позицию — там традиция была другой. По эту сторону Ла-Манша такое звучало как провокация. Уайльд это знал и именно этого добивался.
Враги немедленно воспользовались его заявлением. Ассоциация с Нероном была удобным поводом атаковать Уайльда сразу за всё — за декадентство, аморальность, женственность, за то, что позднее в Англии не называлось вслух. Лондонский журнал World напечатал сатирическое стихотворение: «Наш Оскар снова с нами; но, о, / Он переменился, кто был так прекрасен! / Что же вошло в его душу? О нет — / Это прошлось лишь по его волосам». Тон был издевательским, смысл — прозрачным.
Роб Марланд, занимавшийся детальным изучением этой истории, обнаружил серьёзную проблему с самой легендой о Нероне. Уайльд утверждал, что скопировал причёску со статуи в Лувре. Но именно та статуя, на которую он, вероятно, ссылался, сегодня историками уже не считается изображением Нерона. Кроме того, описание Светония относится к взрослому Нерону с кудрявыми «террасами», а Уайльд в 1883 году носил прямую чёлку — куда больше напоминавшую юного Нерона до коронации или просто модную стрижку нью-йоркских «дэндис» того сезона.
Здесь-то и начинается самое интересное. Марланд предполагает, что Уайльд мог попросту выдумать историю с Нероном и Лувром. Причина? Его стрижка подозрительно точно совпадала с тем, что тогда носили молодые нью-йоркские щёголи — «дюды», как их называли. Быть заподозренным в том, что просто следуешь уличной моде, для Уайльда было невыносимо. Он однажды определил моду как «форму уродства настолько невыносимого, что нам приходится менять её каждые шесть месяцев». Признать, что его причёска — просто trend сезона, значило бы уничтожить весь образ человека, который диктует правила, а не подчиняется им.
Нероновская легенда решала проблему элегантно. Она переносила стрижку из контекста моды в контекст истории, эстетики и осознанной провокации. Марланд проводит параллель, которая многое объясняет: «Светоний закрепил образ Нерона с его волосами, уложенными кудрявыми террасами, точно так же, как Сарони закрепил образ длинноволосого Уайльда». Фотографии 1882 года навсегда остались главными его портретами, хотя длинные волосы он носил совсем недолго. Образ пережил реальность — именно это Уайльд и понимал лучше, чем кто-либо из его современников.
Парадокс в том, что стрижка 1883 года, которую он сам считал своим лучшим провокационным жестом, не стала иконической. А та, от которой он отказался — длинные волосы с фотографий Сарони — вошла в историю. Уайльд прожил ещё девятнадцать лет после этих снимков, написал всё, чем известен сегодня, прошёл через суд и тюрьму, но лицо с этих ранних фотографий по-прежнему первым приходит на ум при его имени. Причёска как инструмент построения репутации сработала ровно наоборот тому, что он планировал, — и всё равно сработала безупречно.
Изображение носит иллюстративный характер
Примерно тогда же в ходу была история, якобы произошедшая на таможне. Уайльд будто бы сказал чиновнику: «Мне нечего декларировать, кроме своего гения». Историки сомневаются, что он это говорил — но характерно, что именно эта фраза стала канонической. Уайльд понимал: образ важен не меньше, чем содержание. Причёска была частью этого образа — тщательно выстроенного, продуманного до последней пряди.
В августе 1883 года он вернулся в Нью-Йорк совершенно другим. Вместо длинных волн — короткая стрижка с квадратной чёлкой, которую пресса тут же окрестила «бахромчатым водопадом». Сарони снова сфотографировал его. И снова скандал. Уайльд объяснил перемену просто: в Лувре он увидел бюст римского императора Нерона и вдохновился. В письме к другу он написал прямо: «Общество нужно удивлять, и моя неронова причёска его удивила».
Выбор Нерона в качестве источника вдохновения был совершенно осознанным вызовом. Для викторианской Британии Нерон олицетворял всё, что приличный человек должен был осуждать: распущенность, жестокость, извращённость, культ чувственности. В 59 году нашей эры он велел убить собственную мать Агриппину Младшую, предварительно отравив отчима Клавдия. Именно после этого убийства, по свидетельству историка Светония, Нерон сменил стиль причёски на знаменитые кудри, уложенные «террасами». Уайльд говорил о нём без тени осуждения: «Один из самых дурно воспитанных молодых людей в мире, и всё же человек сильной художественной страсти». Про Нерона, Тиберия и Чезаре Борджиа он высказывался схоже: «Они могут наполнять нас ужасом или изумлением, но они нам не вредят».
Это прямо противоречило викторианской привычке выносить моральный приговор историческим персонажам. Флобер и Бодлер во Франции могли позволить себе подобную позицию — там традиция была другой. По эту сторону Ла-Манша такое звучало как провокация. Уайльд это знал и именно этого добивался.
Враги немедленно воспользовались его заявлением. Ассоциация с Нероном была удобным поводом атаковать Уайльда сразу за всё — за декадентство, аморальность, женственность, за то, что позднее в Англии не называлось вслух. Лондонский журнал World напечатал сатирическое стихотворение: «Наш Оскар снова с нами; но, о, / Он переменился, кто был так прекрасен! / Что же вошло в его душу? О нет — / Это прошлось лишь по его волосам». Тон был издевательским, смысл — прозрачным.
Роб Марланд, занимавшийся детальным изучением этой истории, обнаружил серьёзную проблему с самой легендой о Нероне. Уайльд утверждал, что скопировал причёску со статуи в Лувре. Но именно та статуя, на которую он, вероятно, ссылался, сегодня историками уже не считается изображением Нерона. Кроме того, описание Светония относится к взрослому Нерону с кудрявыми «террасами», а Уайльд в 1883 году носил прямую чёлку — куда больше напоминавшую юного Нерона до коронации или просто модную стрижку нью-йоркских «дэндис» того сезона.
Здесь-то и начинается самое интересное. Марланд предполагает, что Уайльд мог попросту выдумать историю с Нероном и Лувром. Причина? Его стрижка подозрительно точно совпадала с тем, что тогда носили молодые нью-йоркские щёголи — «дюды», как их называли. Быть заподозренным в том, что просто следуешь уличной моде, для Уайльда было невыносимо. Он однажды определил моду как «форму уродства настолько невыносимого, что нам приходится менять её каждые шесть месяцев». Признать, что его причёска — просто trend сезона, значило бы уничтожить весь образ человека, который диктует правила, а не подчиняется им.
Нероновская легенда решала проблему элегантно. Она переносила стрижку из контекста моды в контекст истории, эстетики и осознанной провокации. Марланд проводит параллель, которая многое объясняет: «Светоний закрепил образ Нерона с его волосами, уложенными кудрявыми террасами, точно так же, как Сарони закрепил образ длинноволосого Уайльда». Фотографии 1882 года навсегда остались главными его портретами, хотя длинные волосы он носил совсем недолго. Образ пережил реальность — именно это Уайльд и понимал лучше, чем кто-либо из его современников.
Парадокс в том, что стрижка 1883 года, которую он сам считал своим лучшим провокационным жестом, не стала иконической. А та, от которой он отказался — длинные волосы с фотографий Сарони — вошла в историю. Уайльд прожил ещё девятнадцать лет после этих снимков, написал всё, чем известен сегодня, прошёл через суд и тюрьму, но лицо с этих ранних фотографий по-прежнему первым приходит на ум при его имени. Причёска как инструмент построения репутации сработала ровно наоборот тому, что он планировал, — и всё равно сработала безупречно.
