В современной корпоративной среде растет серьезное беспокойство по поводу того, что искусственный интеллект устраняет необходимость в наставничестве, отдавая приоритет краткосрочной эффективности инструментов в ущерб долгосрочной передаче навыков. Менеджеры тратят все меньше времени на обучение и больше на простую «передачу инструментов», что создает значительный риск для молодых специалистов. Хотя такой подход кажется эффективным в моменте, в долгосрочной перспективе он ведет к утрате профессионального мастерства, которое редко бывает сольным актом и требует наставника, готового «идти рядом с вами» на протяжении долгого времени.
Ярким примером традиционного подхода к обучению служит история Нимы Шайега, который сейчас управляет собственной инвестиционной фирмой, но свое становление прошел под руководством Лу Симпсона, одного из самых уважаемых долгосрочных инвесторов последнего полувека. Уильям Грин описывает их взаимодействие не как формальное обучение, а как метод «осмоса». Этот процесс включал долгие беседы, тщательно сформулированные вопросы, совместное чтение и постоянное повторение на протяжении многих лет, что коренным образом отличается от современного взаимодействия с алгоритмами.
Обстановка их работы напоминала «библиотеку ученого»: удобное кресло, стопки материалов для чтения и полное отсутствие включенного финансового телевидения. Ключевой анекдот, иллюстрирующий этот подход, описывает момент прибытия Шайега, когда Лу Симпсон, будучи мастером, предложил приготовить кофе своему студенту, демонстрируя искреннее смирение. Поведение Симпсона отличалось отсутствием монологов или попыток утвердить свой интеллект; вместо этого он задавал вопросы с искренним любопытством, проявляя удивительную восприимчивость, несмотря на свою высокую репутацию.
Проблемы восприятия реальности также исследует Морган Хаузел в своем эссе «Несколько вещей, в которых я почти уверен» (A Few Things I'm Pretty Sure About). Основная мысль заключается в том, что люди часто неверно судят об окружающем мире и других людях из-за отсутствия контекста в реальном времени. Большинство причиняемого вреда не является злонамеренным, а служит результатом обстоятельств, которые наблюдатель не видит в данный момент. Поведение начинает казаться логичным только тогда, когда становится понятной вся окружающая система.
Хаузел применяет эту концепцию к широкому спектру явлений, от хронической боли и рынка жилья до искусственного интеллекта и политики. Он предлагает теорию политического цикла: в хорошие времена люди становятся самодовольными и перестают заботиться об управлении, но в плохие времена наступает стадия, когда народ говорит: «С меня хватит». По мнению автора, текущий статус общества указывает на то, что мы находимся недалеко от этой стадии пресыщения и недовольства.
Отдельного внимания заслуживает теория ностальгии Хаузела. Он утверждает, что ностальгия возникает потому, что лучшая стратегия выживания в неопределенном мире — это «чрезмерное беспокойство». Механизм работает таким образом, что, оглядываясь назад, мы забываем о тех вещах, о которых беспокоились, но которые так и не сбылись. В результате прошлое выглядит лучше настоящего исключительно потому, что исчезает «тяжесть» пережитого беспокойства.
Тему ментальных ловушек продолжает Кристофер Цай в статье «Что, черт возьми, такое вода?» (What the Hell is Water?). Он утверждает, что инвесторы часто страдают от ригидности или близорукости, поскольку не могут обнаружить среду — «воду», — в которой они работают. Под «водой» в инвестировании понимаются укоренившиеся предположения, ментальные ярлыки и догмы, которые принимаются без вопросов и критического анализа.
Опасность заключается в том, что неисследованные предположения ослепляют инвесторов, мешая им заметить тонкие силы, создающие устойчивый успех бизнеса. Этот недостаток осознанности напрямую влияет на то, как инвесторы оценивают стоимость компаний и долговечность их бизнес-моделей. Отсутствие понимания контекста и среды приводит к ошибкам в суждениях, которые могут стоить капитала и репутации.
Наконец, стоит пересмотреть взгляд на фундаментальные инструменты передачи знаний. Сама книга часто упускается из виду как технологическое изобретение, уступая место оборудованию, используемому для ее создания. Печатный станок и бумага являются инновациями, которые помогли создать современную книгу, но они отличаются от книги как технологии. Возникает парадокс: в исторических списках изобретений часто фигурируют печатный станок или бумага, но редко сама книга. Остается открытым вопрос, почему книги не рассматриваются с тем же трансформационным статусом, что и микрочипы, микроволновые печи или паровой двигатель.
Изображение носит иллюстративный характер
Ярким примером традиционного подхода к обучению служит история Нимы Шайега, который сейчас управляет собственной инвестиционной фирмой, но свое становление прошел под руководством Лу Симпсона, одного из самых уважаемых долгосрочных инвесторов последнего полувека. Уильям Грин описывает их взаимодействие не как формальное обучение, а как метод «осмоса». Этот процесс включал долгие беседы, тщательно сформулированные вопросы, совместное чтение и постоянное повторение на протяжении многих лет, что коренным образом отличается от современного взаимодействия с алгоритмами.
Обстановка их работы напоминала «библиотеку ученого»: удобное кресло, стопки материалов для чтения и полное отсутствие включенного финансового телевидения. Ключевой анекдот, иллюстрирующий этот подход, описывает момент прибытия Шайега, когда Лу Симпсон, будучи мастером, предложил приготовить кофе своему студенту, демонстрируя искреннее смирение. Поведение Симпсона отличалось отсутствием монологов или попыток утвердить свой интеллект; вместо этого он задавал вопросы с искренним любопытством, проявляя удивительную восприимчивость, несмотря на свою высокую репутацию.
Проблемы восприятия реальности также исследует Морган Хаузел в своем эссе «Несколько вещей, в которых я почти уверен» (A Few Things I'm Pretty Sure About). Основная мысль заключается в том, что люди часто неверно судят об окружающем мире и других людях из-за отсутствия контекста в реальном времени. Большинство причиняемого вреда не является злонамеренным, а служит результатом обстоятельств, которые наблюдатель не видит в данный момент. Поведение начинает казаться логичным только тогда, когда становится понятной вся окружающая система.
Хаузел применяет эту концепцию к широкому спектру явлений, от хронической боли и рынка жилья до искусственного интеллекта и политики. Он предлагает теорию политического цикла: в хорошие времена люди становятся самодовольными и перестают заботиться об управлении, но в плохие времена наступает стадия, когда народ говорит: «С меня хватит». По мнению автора, текущий статус общества указывает на то, что мы находимся недалеко от этой стадии пресыщения и недовольства.
Отдельного внимания заслуживает теория ностальгии Хаузела. Он утверждает, что ностальгия возникает потому, что лучшая стратегия выживания в неопределенном мире — это «чрезмерное беспокойство». Механизм работает таким образом, что, оглядываясь назад, мы забываем о тех вещах, о которых беспокоились, но которые так и не сбылись. В результате прошлое выглядит лучше настоящего исключительно потому, что исчезает «тяжесть» пережитого беспокойства.
Тему ментальных ловушек продолжает Кристофер Цай в статье «Что, черт возьми, такое вода?» (What the Hell is Water?). Он утверждает, что инвесторы часто страдают от ригидности или близорукости, поскольку не могут обнаружить среду — «воду», — в которой они работают. Под «водой» в инвестировании понимаются укоренившиеся предположения, ментальные ярлыки и догмы, которые принимаются без вопросов и критического анализа.
Опасность заключается в том, что неисследованные предположения ослепляют инвесторов, мешая им заметить тонкие силы, создающие устойчивый успех бизнеса. Этот недостаток осознанности напрямую влияет на то, как инвесторы оценивают стоимость компаний и долговечность их бизнес-моделей. Отсутствие понимания контекста и среды приводит к ошибкам в суждениях, которые могут стоить капитала и репутации.
Наконец, стоит пересмотреть взгляд на фундаментальные инструменты передачи знаний. Сама книга часто упускается из виду как технологическое изобретение, уступая место оборудованию, используемому для ее создания. Печатный станок и бумага являются инновациями, которые помогли создать современную книгу, но они отличаются от книги как технологии. Возникает парадокс: в исторических списках изобретений часто фигурируют печатный станок или бумага, но редко сама книга. Остается открытым вопрос, почему книги не рассматриваются с тем же трансформационным статусом, что и микрочипы, микроволновые печи или паровой двигатель.
