Задайте себе простой вопрос: почему планету заселили именно мы? Не гориллы, не орангутаны, не какой-нибудь другой примат. Нас 9 миллиардов. Девять. И ни один другой вид приматов даже близко не подобрался к таким цифрам. Что пошло «не так» у остальных — или, точнее, что пошло так удачно у нас?
Исследователь Понцер потратил годы, пытаясь ответить на этот вопрос. Его работа привела его в Танзанию, к народу хадза — одному из немногих оставшихся сообществ охотников-собирателей на планете. Хадза живут примерно так, как жили наши предки тысячи лет назад. Они не занимаются сельским хозяйством, не разводят скот, а добывают пропитание охотой и собирательством. Понцер изучал их быт, физиологию, образ жизни — и пришёл к выводу, который он изложил в своей книге «Adaptable».
Его ответ звучит обманчиво просто: наша суперспособность — это умение приспосабливаться. Не сила, не скорость, не клыки. Адаптация. Именно она, по мнению Понцера, объясняет, «почему нас 9 миллиардов, а не 9 миллиардов какого-нибудь другого примата».
Если вдуматься, это действительно странная штука. Люди живут в арктических пустынях и на экваторе, в горах на высоте пяти километров и на крошечных островах посреди океана. Мы едим всё — от сырой рыбы до ферментированного молока. Мы переносим жару в 50 градусов и мороз в минус 60. Ни один другой примат на такое не способен. Шимпанзе привязаны к тропическим лесам, гориллы — к определённым высотам и типам растительности. А мы расселились по всей планете.
Хадза в этом смысле — живая лаборатория. Понцер наблюдал, как их организм справляется с нагрузками, которые для современного горожанина были бы запредельными. Ежедневные переходы, физическая работа с утра до вечера, нерегулярное питание. И при этом — удивительная метаболическая гибкость. Организм хадза перестраивается под условия, а не ломается от них.
Собственно, изучение традиционных сообществ вроде хадза даёт антропологам и биологам редкую возможность: посмотреть на человеческую природу вне контекста цивилизации. Без офисов, фастфуда и сидячего образа жизни. То, что остаётся, — и есть та самая эволюционная основа, которая позволила нашему виду выжить и размножиться.
Но тут есть и неудобный поворот. Если адаптация — наше главное преимущество, то что происходит, когда мы перестаём адаптироваться? Когда среда вокруг нас подстроена под наши желания, а не наоборот? Когда нам не нужно приспосабливаться к холоду, голоду, физическим нагрузкам? Понцер, судя по его работе, подводит именно к этому неприятному вопросу — хотя прямого ответа пока не дает.
Идея о том, что адаптивность стала двигателем нашего эволюционного успеха, конечно, не нова. Но Понцер подкрепляет её конкретными данными полевых исследований, а не абстрактными рассуждениями. Девять миллиардов — это не случайность и не удача. Это результат того, что наш вид научился выживать буквально где угодно. И пока это умение у нас есть, мы, видимо, продолжим расти в числе.
Изображение носит иллюстративный характер
Исследователь Понцер потратил годы, пытаясь ответить на этот вопрос. Его работа привела его в Танзанию, к народу хадза — одному из немногих оставшихся сообществ охотников-собирателей на планете. Хадза живут примерно так, как жили наши предки тысячи лет назад. Они не занимаются сельским хозяйством, не разводят скот, а добывают пропитание охотой и собирательством. Понцер изучал их быт, физиологию, образ жизни — и пришёл к выводу, который он изложил в своей книге «Adaptable».
Его ответ звучит обманчиво просто: наша суперспособность — это умение приспосабливаться. Не сила, не скорость, не клыки. Адаптация. Именно она, по мнению Понцера, объясняет, «почему нас 9 миллиардов, а не 9 миллиардов какого-нибудь другого примата».
Если вдуматься, это действительно странная штука. Люди живут в арктических пустынях и на экваторе, в горах на высоте пяти километров и на крошечных островах посреди океана. Мы едим всё — от сырой рыбы до ферментированного молока. Мы переносим жару в 50 градусов и мороз в минус 60. Ни один другой примат на такое не способен. Шимпанзе привязаны к тропическим лесам, гориллы — к определённым высотам и типам растительности. А мы расселились по всей планете.
Хадза в этом смысле — живая лаборатория. Понцер наблюдал, как их организм справляется с нагрузками, которые для современного горожанина были бы запредельными. Ежедневные переходы, физическая работа с утра до вечера, нерегулярное питание. И при этом — удивительная метаболическая гибкость. Организм хадза перестраивается под условия, а не ломается от них.
Собственно, изучение традиционных сообществ вроде хадза даёт антропологам и биологам редкую возможность: посмотреть на человеческую природу вне контекста цивилизации. Без офисов, фастфуда и сидячего образа жизни. То, что остаётся, — и есть та самая эволюционная основа, которая позволила нашему виду выжить и размножиться.
Но тут есть и неудобный поворот. Если адаптация — наше главное преимущество, то что происходит, когда мы перестаём адаптироваться? Когда среда вокруг нас подстроена под наши желания, а не наоборот? Когда нам не нужно приспосабливаться к холоду, голоду, физическим нагрузкам? Понцер, судя по его работе, подводит именно к этому неприятному вопросу — хотя прямого ответа пока не дает.
Идея о том, что адаптивность стала двигателем нашего эволюционного успеха, конечно, не нова. Но Понцер подкрепляет её конкретными данными полевых исследований, а не абстрактными рассуждениями. Девять миллиардов — это не случайность и не удача. Это результат того, что наш вид научился выживать буквально где угодно. И пока это умение у нас есть, мы, видимо, продолжим расти в числе.
