В болотистом районе Дхапа на восточной окраине Калькутты десятилетиями существовал странный мир. Открытые сточные канавы несли отходы кожевенного производства, воздух был тяжёлым, а сам район напоминал обнесённый стенами город-призрак. Здесь жила и работала община хакка — этнические китайцы, выходцы из уезда Мэйсянь в провинции Гуандун. Они занимались кожевенным делом, дублением шкур — ремеслом, которое в индийском обществе стигматизировано настолько глубоко, что традиционно закреплено за маргинализированными группами и «неприкасаемыми», в первую очередь за кастой чамар.
Антрополог Эллен Оксфелд, изучавшая эту общину в 1980-х годах, обратила внимание на примечательную параллель: географическая удалённость хакка в Дхапе зеркально воспроизводила положение кварталов «неприкасаемых» изгоев в традиционных индийских деревнях. Хакка оказались вытеснены на периферию города, точно так же, как те, кого индуистская система ритуальной чистоты и осквернения столетиями держала на расстоянии от «чистых» каст. Любопытная деталь: сами хакка при этом нанимали местных индийцев из касты чамар в качестве фабричных рабочих и домашней прислуги.
Принципиальное отличие хакка от других меньшинств Индии — христиан, мусульман, парсов, евреев — состояло в том, что они не приняли и не интернализировали кастовую иерархию. Вообще. Для них кожевенное дело было вопросом прибыли, а не ритуальной чистоты. «У нас нет каст... У нас есть классы. Важно лишь то, сколько денег ты зарабатываешь», — так формулировали свою позицию представители общины. То, что индусы считали «оскверняющим» занятием, китайцы из Дхапы воспринимали как «хороший бизнес», потому что он приносил деньги.
Впрочем, отвергая индийскую кастовую систему, хакка выстроили собственную, внутрикитайскую иерархию — и довольно жёсткую. В Калькутте проживали несколько китайских субгрупп, и хакка чётко отделяли себя от остальных. Кантонцы традиционно работали плотниками, и хакка относились к ним с откровенным презрением, считая их морально сомнительными и «вульгарными». Хубэйцы занимались стоматологией. Показательна была даже терминология: себя хакка называли «жэнь» — «человек», а кантонцев и хубэйцев обозначали словом «лао», что можно перевести как «деревенщина» или «мужик». Информаторы из числа хакка критиковали кантонцев за то, что те подмешивают хинди и английский в свою китайскую речь, и хвалили своих за трудолюбие.
Большинство жителей Калькутты ничего не знали об этих внутренних различиях. Для индийцев все китайцы были просто «китайцами» — без деления на языковые группы и землячества. Район кожевенного производства местные воспринимали как «загадочное» и «опасное» место, которого лучше избегать. Оксфелд утверждала, что из-за иностранного происхождения и связи с «позорным» ремеслом китайцы оказались в более глубокой изоляции, чем любая другая иммигрантская группа в Индии. Двойное клеймо — и чужаки, и «нечистые» по роду занятий.
С 1970-х годов община начала распадаться. Напряжённость в отношениях между Индией и Китаем подтолкнула многих хакка к эмиграции. Главным направлением стал Торонто, Канада. Переезд радикально изменил профессиональную идентичность общины: в Торонто бывшие кожевники из Дхапы уже не занимались дублением шкур, а устраивались на фабрики, осваивали другие профессии. Специализированная этническая ниша, построенная на «низком» ремесле, перестала существовать.
Оксфелд ставила вопрос, который пока остаётся открытым: сохранят ли будущие поколения хакка в Канаде свою мэйсяньскую идентичность? Будут ли они говорить на хакка? Или растворятся в более широкой категории «китайских канадцев», потеряв ту специфику, которая делала их общину в Калькутте такой необычной? Фотография 1993 года — барьер из отходов в Дхапе — осталась одним из немногих визуальных свидетельств того мира, который, по всей видимости, уже ушёл безвозвратно.
Парадокс этой истории в том, что хакка из Дхапы одновременно отвергли чужую систему угнетения и создали свою. Они отказались видеть себя «нечистыми» по индуистским меркам, но при этом смотрели на кантонцев свысока. Они нанимали чамаров, то есть фактически участвовали в кастовой экономике, но отрицали саму идею касты. Деньги — вот единственный критерий, который они признавали. И этот прагматизм, возможно, объясняет, почему община так легко оставила Калькутту, когда обстоятельства изменились. Привязанность была к бизнесу, а не к месту.
Изображение носит иллюстративный характер
Антрополог Эллен Оксфелд, изучавшая эту общину в 1980-х годах, обратила внимание на примечательную параллель: географическая удалённость хакка в Дхапе зеркально воспроизводила положение кварталов «неприкасаемых» изгоев в традиционных индийских деревнях. Хакка оказались вытеснены на периферию города, точно так же, как те, кого индуистская система ритуальной чистоты и осквернения столетиями держала на расстоянии от «чистых» каст. Любопытная деталь: сами хакка при этом нанимали местных индийцев из касты чамар в качестве фабричных рабочих и домашней прислуги.
Принципиальное отличие хакка от других меньшинств Индии — христиан, мусульман, парсов, евреев — состояло в том, что они не приняли и не интернализировали кастовую иерархию. Вообще. Для них кожевенное дело было вопросом прибыли, а не ритуальной чистоты. «У нас нет каст... У нас есть классы. Важно лишь то, сколько денег ты зарабатываешь», — так формулировали свою позицию представители общины. То, что индусы считали «оскверняющим» занятием, китайцы из Дхапы воспринимали как «хороший бизнес», потому что он приносил деньги.
Впрочем, отвергая индийскую кастовую систему, хакка выстроили собственную, внутрикитайскую иерархию — и довольно жёсткую. В Калькутте проживали несколько китайских субгрупп, и хакка чётко отделяли себя от остальных. Кантонцы традиционно работали плотниками, и хакка относились к ним с откровенным презрением, считая их морально сомнительными и «вульгарными». Хубэйцы занимались стоматологией. Показательна была даже терминология: себя хакка называли «жэнь» — «человек», а кантонцев и хубэйцев обозначали словом «лао», что можно перевести как «деревенщина» или «мужик». Информаторы из числа хакка критиковали кантонцев за то, что те подмешивают хинди и английский в свою китайскую речь, и хвалили своих за трудолюбие.
Большинство жителей Калькутты ничего не знали об этих внутренних различиях. Для индийцев все китайцы были просто «китайцами» — без деления на языковые группы и землячества. Район кожевенного производства местные воспринимали как «загадочное» и «опасное» место, которого лучше избегать. Оксфелд утверждала, что из-за иностранного происхождения и связи с «позорным» ремеслом китайцы оказались в более глубокой изоляции, чем любая другая иммигрантская группа в Индии. Двойное клеймо — и чужаки, и «нечистые» по роду занятий.
С 1970-х годов община начала распадаться. Напряжённость в отношениях между Индией и Китаем подтолкнула многих хакка к эмиграции. Главным направлением стал Торонто, Канада. Переезд радикально изменил профессиональную идентичность общины: в Торонто бывшие кожевники из Дхапы уже не занимались дублением шкур, а устраивались на фабрики, осваивали другие профессии. Специализированная этническая ниша, построенная на «низком» ремесле, перестала существовать.
Оксфелд ставила вопрос, который пока остаётся открытым: сохранят ли будущие поколения хакка в Канаде свою мэйсяньскую идентичность? Будут ли они говорить на хакка? Или растворятся в более широкой категории «китайских канадцев», потеряв ту специфику, которая делала их общину в Калькутте такой необычной? Фотография 1993 года — барьер из отходов в Дхапе — осталась одним из немногих визуальных свидетельств того мира, который, по всей видимости, уже ушёл безвозвратно.
Парадокс этой истории в том, что хакка из Дхапы одновременно отвергли чужую систему угнетения и создали свою. Они отказались видеть себя «нечистыми» по индуистским меркам, но при этом смотрели на кантонцев свысока. Они нанимали чамаров, то есть фактически участвовали в кастовой экономике, но отрицали саму идею касты. Деньги — вот единственный критерий, который они признавали. И этот прагматизм, возможно, объясняет, почему община так легко оставила Калькутту, когда обстоятельства изменились. Привязанность была к бизнесу, а не к месту.
