Бывает так, что крупнейшие газеты страны не просто молчат о преступлениях власти, а активно с ней сотрудничают. В таких условиях функцию настоящей журналистики берут на себя странные, дерзкие, часто нелепые на вид сатирические издания. Исследователь журналистики Пол Алонсо изучил несколько южноамериканских случаев, где именно это и произошло, и картина получилась куда серьёзнее, чем можно было бы подумать по обложкам с карикатурами.
Чили. 1998 год. Бывшего диктатора Аугусто Пиночета арестовывают в Лондоне. За годы его режима были убиты около 3 000 человек, ещё больше подверглись пыткам. И пока крупнейшая чилийская газета El Mercurio годами подавала диктатуру исключительно как двигатель успешной национальной экономики, замалчивая репрессии, на улицах появился дешёвый памфлет под названием The Clinic. Название выбрано не случайно: оно отсылает к London Clinic, медицинскому учреждению, где содержали арестованного Пиночета. Смысл был прост и ядовит: показать некогда всесильного тирана жалким стариком.
The Clinic быстро перерос формат листовки. На его страницах печатались известные чилийские поэты, писатели, художники. Журнал публиковал пародии на El Mercurio и таблоидные обложки. Но самое интересное происходило за кулисами: журналисты из мейнстримных изданий использовали The Clinic, чтобы анонимно, под псевдонимами, сливать настоящие материалы, которые их собственные редакции отказывались печатать. Журнал стал чем-то вроде параллельной медиасистемы.
В 2004 году бывшая журналистка El Mercurio опубликовала в The Clinic открытое письмо, в котором признала свою неспособность писать о нарушениях прав человека и почтила память коллег, ставших «исчезнувшими». Это был, пожалуй, один из самых болезненных моментов чилийской медиаистории: крупная газета так и не покаялась официально, а покаяние пришло через сатирический журнал. К 2005 году The Clinic стал самым тиражным журналом Чили. И это при том, что рекламных доходов у него почти не было: издание выживало за счёт подписок, мероприятий и продажи мерча. Помимо сатиры, там выходили интервью с обычными людьми, колонки с шутками, карикатуры и даже расследования — например, о фальсификации уличных наркотиков.
В Аргентине похожую роль сыграл журнал Barcelona. Контекст был другим: в 2001 году страну накрыл чудовищный финансовый кризис, переросший в массовые народные протесты. Пресса получила волну критики за то, что не выполняла функцию сторожевого пса, а скорее способствовала экономической катастрофе. На этом фоне небольшая группа рок-н-ролльных авторов из Буэнос-Айреса запустила Barcelona.
Журнал подавал местные и мировые новости с ухмылкой. Он балансировал на грани между настоящей критикой и откровенно фейковыми заголовками, и эта грань была принципиально размытой. Редакторы, давая интервью другим СМИ, отвечали на вопросы исключительно «в образе», не выходя из роли. Barcelona продвигал конкретные политические требования, например легализацию абортов. По словам Пола Алонсо, «использование радикального юмора и фальшивых журналистских историй свидетельствовало об общем беспокойстве, разочаровании и скептицизме общества».
Соредактор журнала Мариано Лукано описывал Barcelona скорее как хобби, чем как прибыльную работу. «Я считаю, что это необходимо моей психике. Вместо того чтобы сходить с ума из-за вещей, которые вызывают у меня отвращение, я пытаюсь сублимировать их через юмор», — говорил он. Формулировка честная и довольно точно передаёт мотивацию людей, которые делают подобные издания: это не бизнес-проект, а способ не сойти с ума.
У этого явления есть предшественники и за пределами Южной Америки. В 1952 году на американские улицы ворвался журнал MAD (полное название первого выпуска — Tales Calculated to Drive You MAD — Humor in a Jugular Vein). Как отмечал Мэтью Уиллс в статье 2017 года о том, как MAD повлиял на культурную критику в Америке, этот журнал задал шаблон сатирического издания, которое под видом дурачества занимается вполне серьёзным делом.
Что объединяет The Clinic, Barcelona и MAD? Все три появились в момент, когда доверие к официальным институтам (включая прессу) было подорвано. Все три использовали юмор не ради юмора, а как инструмент, который позволял говорить то, что «серьёзная» журналистика говорить отказывалась или не могла. И все три при этом не претендовали на объективность — они были откровенно субъективны, что парадоксальным образом делало их более честными, чем газеты, которые прикрывались нейтральностью.
Остаётся вопрос, на который простого ответа нет: если сатирический журнал вынужден выполнять работу серьёзной прессы, это говорит больше о силе сатиры или о слабости журналистики?
Изображение носит иллюстративный характер
Чили. 1998 год. Бывшего диктатора Аугусто Пиночета арестовывают в Лондоне. За годы его режима были убиты около 3 000 человек, ещё больше подверглись пыткам. И пока крупнейшая чилийская газета El Mercurio годами подавала диктатуру исключительно как двигатель успешной национальной экономики, замалчивая репрессии, на улицах появился дешёвый памфлет под названием The Clinic. Название выбрано не случайно: оно отсылает к London Clinic, медицинскому учреждению, где содержали арестованного Пиночета. Смысл был прост и ядовит: показать некогда всесильного тирана жалким стариком.
The Clinic быстро перерос формат листовки. На его страницах печатались известные чилийские поэты, писатели, художники. Журнал публиковал пародии на El Mercurio и таблоидные обложки. Но самое интересное происходило за кулисами: журналисты из мейнстримных изданий использовали The Clinic, чтобы анонимно, под псевдонимами, сливать настоящие материалы, которые их собственные редакции отказывались печатать. Журнал стал чем-то вроде параллельной медиасистемы.
В 2004 году бывшая журналистка El Mercurio опубликовала в The Clinic открытое письмо, в котором признала свою неспособность писать о нарушениях прав человека и почтила память коллег, ставших «исчезнувшими». Это был, пожалуй, один из самых болезненных моментов чилийской медиаистории: крупная газета так и не покаялась официально, а покаяние пришло через сатирический журнал. К 2005 году The Clinic стал самым тиражным журналом Чили. И это при том, что рекламных доходов у него почти не было: издание выживало за счёт подписок, мероприятий и продажи мерча. Помимо сатиры, там выходили интервью с обычными людьми, колонки с шутками, карикатуры и даже расследования — например, о фальсификации уличных наркотиков.
В Аргентине похожую роль сыграл журнал Barcelona. Контекст был другим: в 2001 году страну накрыл чудовищный финансовый кризис, переросший в массовые народные протесты. Пресса получила волну критики за то, что не выполняла функцию сторожевого пса, а скорее способствовала экономической катастрофе. На этом фоне небольшая группа рок-н-ролльных авторов из Буэнос-Айреса запустила Barcelona.
Журнал подавал местные и мировые новости с ухмылкой. Он балансировал на грани между настоящей критикой и откровенно фейковыми заголовками, и эта грань была принципиально размытой. Редакторы, давая интервью другим СМИ, отвечали на вопросы исключительно «в образе», не выходя из роли. Barcelona продвигал конкретные политические требования, например легализацию абортов. По словам Пола Алонсо, «использование радикального юмора и фальшивых журналистских историй свидетельствовало об общем беспокойстве, разочаровании и скептицизме общества».
Соредактор журнала Мариано Лукано описывал Barcelona скорее как хобби, чем как прибыльную работу. «Я считаю, что это необходимо моей психике. Вместо того чтобы сходить с ума из-за вещей, которые вызывают у меня отвращение, я пытаюсь сублимировать их через юмор», — говорил он. Формулировка честная и довольно точно передаёт мотивацию людей, которые делают подобные издания: это не бизнес-проект, а способ не сойти с ума.
У этого явления есть предшественники и за пределами Южной Америки. В 1952 году на американские улицы ворвался журнал MAD (полное название первого выпуска — Tales Calculated to Drive You MAD — Humor in a Jugular Vein). Как отмечал Мэтью Уиллс в статье 2017 года о том, как MAD повлиял на культурную критику в Америке, этот журнал задал шаблон сатирического издания, которое под видом дурачества занимается вполне серьёзным делом.
Что объединяет The Clinic, Barcelona и MAD? Все три появились в момент, когда доверие к официальным институтам (включая прессу) было подорвано. Все три использовали юмор не ради юмора, а как инструмент, который позволял говорить то, что «серьёзная» журналистика говорить отказывалась или не могла. И все три при этом не претендовали на объективность — они были откровенно субъективны, что парадоксальным образом делало их более честными, чем газеты, которые прикрывались нейтральностью.
Остаётся вопрос, на который простого ответа нет: если сатирический журнал вынужден выполнять работу серьёзной прессы, это говорит больше о силе сатиры или о слабости журналистики?
