Редьярд Киплинг написал «Бремя белого человека» — стихотворение, которое сегодня цитируют разве что как пример откровенного расизма имперской эпохи. Автор «Книги джунглей» считался чуть ли не главным литературным рупором британского колониализма, и именно с этим ярлыком он и вошёл в историю литературы. Но его роман «Ким», опубликованный в 1902 году, при внимательном чтении оказывается куда сложнее пропагандистской схемы, к которой его обычно сводят.
Сюжет «Кима» на первый взгляд подтверждает репутацию автора. Ирландский мальчишка, выросший в Индии, попадает в ученики к тибетскому ламе, странствует с ним по стране, а в итоге его вербуют британские спецслужбы. Классическая имперская история: колония воспитывает полезного агента, экзотика служит фоном для шпионского сюжета. Именно так «Кима» и читали десятилетиями. Но литературовед Дианна К. Крайзел обратила внимание на деталь, которую обычно проскакивают — на то, каким именно образом буддийская практика делает Кима сильнее, и что это говорит об отношении самого Киплинга к буддизму.
Чтобы понять, откуда взялся этот сюжетный поворот, стоит вспомнить, как вообще менялось отношение британцев к буддизму на протяжении XIX века. В ранневикторианскую эпоху европейцы изучали эту религию почти исключительно с одной целью — найти слабые места для миссионерской работы, понять, как эффективнее обращать азиатов в христианство. Буддистов при этом рисовали существами иррациональными, почти детскими в своих суждениях. Азиатов вообще принято было считать пассивными и ленивыми, а буддийские ритуалы — скучными до зевоты, лишённой всякого внутреннего смысла обрядностью.
К концу столетия картина стала меняться. Британские авторы вдруг начали видеть в буддизме силу, способную двигать Азию к прогрессу — и, что характерно, прогресс этот мыслился как результат британского присутствия, чуть ли не подарок империи местным народам. Параллельно буддизм начали использовать иначе: как способ примирить западную духовность с наукой. Общество как раз переваривало дарвиновскую эволюцию, рождалась психология как отдельная дисциплина, и старая буддийская традиция изучения человеческого сознания вдруг оказалась удивительно созвучной новым научным поискам.
Немецко-американский философ Пауль Карус в 1897 году написал о Будде слова, которые сегодня звучат почти комично своей восторженностью: «первый позитивист, первый гуманист, первый радикальный вольнодумец... и первый пророк религии науки». Для человека той эпохи это было не преувеличением, а вполне серьёзной попыткой встроить восточную мысль в западную интеллектуальную родословную.
Отдельная линия увлечения касалась изменённых состояний сознания — трансов, видений, телепатии, которые ассоциировались с буддийской практикой. Одни западные наблюдатели тянули эти явления в сторону оккультизма и спиритизма, благо мода на столоверчение и медиумов в те годы была в полном расцвете. Другие, напротив, надеялись, что за трансами и видениями скрываются ещё не открытые наукой законы физики или психики — что буддийские монахи случайно нащупали то, до чего западная наука ещё не добралась.
Из этого родилась любопытная переоценка старого стереотипа о пассивном азиате. Появилась встречная версия: искусный буддийский практик способен усилием одной только воли творить вещи, выглядящие настоящим волшебством — летать по воздуху, менять облик. Такие способности преподносились как проявление «чистой, невероятной силы воли», которой, дескать, не знает Запад. Пассивность вдруг обернулась своей противоположностью — источником скрытой мощи.
Именно этот сдвиг в общественном сознании Крайзел и находит в тексте «Кима». Магические эпизоды романа Киплинг подаёт нарочито двусмысленно — читателю не дают ни подтверждения, ни опровержения их реальности. Но независимо от того, реальна магия или нет, буддийская выучка Кима работает как вполне ощутимый практический ресурс на протяжении всего его пути. Мальчик учится входить в состояние транса, и Киплинг описывает эту способность именно как источник концентрации и воли, а не как экзотическую диковинку для антуража.
Отсюда и главный вывод Крайзел: Киплинг действительно верил в превосходство белой расы над колонизированными народами Азии — от этого убеждения в его текстах никуда не деться. Но в «Киме» сила главного героя происходит не из его этнической принадлежности. Источник этой силы — эзотерическая буддийская практика, укрепляющая волю независимо от того, кто через неё проходит, ирландец или тибетец. Получается странный парадокс: писатель, прославившийся апологией империи, вложил в свой самый известный роман идею, что настоящая внутренняя сила черпается из восточной духовной традиции, а не из принадлежности к колонизаторам.
Сюжет «Кима» на первый взгляд подтверждает репутацию автора. Ирландский мальчишка, выросший в Индии, попадает в ученики к тибетскому ламе, странствует с ним по стране, а в итоге его вербуют британские спецслужбы. Классическая имперская история: колония воспитывает полезного агента, экзотика служит фоном для шпионского сюжета. Именно так «Кима» и читали десятилетиями. Но литературовед Дианна К. Крайзел обратила внимание на деталь, которую обычно проскакивают — на то, каким именно образом буддийская практика делает Кима сильнее, и что это говорит об отношении самого Киплинга к буддизму.
Чтобы понять, откуда взялся этот сюжетный поворот, стоит вспомнить, как вообще менялось отношение британцев к буддизму на протяжении XIX века. В ранневикторианскую эпоху европейцы изучали эту религию почти исключительно с одной целью — найти слабые места для миссионерской работы, понять, как эффективнее обращать азиатов в христианство. Буддистов при этом рисовали существами иррациональными, почти детскими в своих суждениях. Азиатов вообще принято было считать пассивными и ленивыми, а буддийские ритуалы — скучными до зевоты, лишённой всякого внутреннего смысла обрядностью.
К концу столетия картина стала меняться. Британские авторы вдруг начали видеть в буддизме силу, способную двигать Азию к прогрессу — и, что характерно, прогресс этот мыслился как результат британского присутствия, чуть ли не подарок империи местным народам. Параллельно буддизм начали использовать иначе: как способ примирить западную духовность с наукой. Общество как раз переваривало дарвиновскую эволюцию, рождалась психология как отдельная дисциплина, и старая буддийская традиция изучения человеческого сознания вдруг оказалась удивительно созвучной новым научным поискам.
Немецко-американский философ Пауль Карус в 1897 году написал о Будде слова, которые сегодня звучат почти комично своей восторженностью: «первый позитивист, первый гуманист, первый радикальный вольнодумец... и первый пророк религии науки». Для человека той эпохи это было не преувеличением, а вполне серьёзной попыткой встроить восточную мысль в западную интеллектуальную родословную.
Отдельная линия увлечения касалась изменённых состояний сознания — трансов, видений, телепатии, которые ассоциировались с буддийской практикой. Одни западные наблюдатели тянули эти явления в сторону оккультизма и спиритизма, благо мода на столоверчение и медиумов в те годы была в полном расцвете. Другие, напротив, надеялись, что за трансами и видениями скрываются ещё не открытые наукой законы физики или психики — что буддийские монахи случайно нащупали то, до чего западная наука ещё не добралась.
Из этого родилась любопытная переоценка старого стереотипа о пассивном азиате. Появилась встречная версия: искусный буддийский практик способен усилием одной только воли творить вещи, выглядящие настоящим волшебством — летать по воздуху, менять облик. Такие способности преподносились как проявление «чистой, невероятной силы воли», которой, дескать, не знает Запад. Пассивность вдруг обернулась своей противоположностью — источником скрытой мощи.
Именно этот сдвиг в общественном сознании Крайзел и находит в тексте «Кима». Магические эпизоды романа Киплинг подаёт нарочито двусмысленно — читателю не дают ни подтверждения, ни опровержения их реальности. Но независимо от того, реальна магия или нет, буддийская выучка Кима работает как вполне ощутимый практический ресурс на протяжении всего его пути. Мальчик учится входить в состояние транса, и Киплинг описывает эту способность именно как источник концентрации и воли, а не как экзотическую диковинку для антуража.
Отсюда и главный вывод Крайзел: Киплинг действительно верил в превосходство белой расы над колонизированными народами Азии — от этого убеждения в его текстах никуда не деться. Но в «Киме» сила главного героя происходит не из его этнической принадлежности. Источник этой силы — эзотерическая буддийская практика, укрепляющая волю независимо от того, кто через неё проходит, ирландец или тибетец. Получается странный парадокс: писатель, прославившийся апологией империи, вложил в свой самый известный роман идею, что настоящая внутренняя сила черпается из восточной духовной традиции, а не из принадлежности к колонизаторам.