Анида Йоу Али родилась в 1974 году в камбоджийском Баттамбанге и оказалась в Чикаго после геноцида в Камбодже. Она принадлежит к мусульманскому меньшинству чам и называет себя «камбоджийско-американским мусульманским транснациональным человеком». Это не поза и не политический слоган — это точное описание биографии, в которой каждое слово несёт отдельный груз. В 1990-х она работала в слэм-поэзии и театре, занималась азиатско-американской политической повесткой. В 2004 году вернулась в Камбоджу, и её искусство резко сменило масштаб — от локального к международному, от этнической идентичности к положению беженца и мусульманина в мире после 11 сентября.
Главная работа Али — перформанс «Красный чадор». Она надевает иранский чадор, но не чёрный, а кричаще красный, выходит в публичные пространства и молча идёт сквозь толпу. В руках — тесак. Перед ней — французский багет, которому она угрожает «казнью». В Париже она требовала переименовать всех девочек Франции в «Фатиму». Перформанс намеренно абсурден, провокационен и зрелищен — именно так работает сатира, когда хочет обнажить иррациональное.
В 2015 году «Красный чадор» дебютировал в Париже. Работу заказал Palais de Tokyo для выставки, посвящённой Юго-Восточной Азии. Время выбрано не случайно: несколько месяцев прошло после теракта в редакции Charlie Hebdo. Али прошла через парижское метро, зашла в кафе, встала у Эйфелевой башни, побывала в церквях. Реакция прохожих оказалась неожиданной — никакой открытой враждебности, никакого антимусульманского всплеска. Город, переживший теракт, встретил красный чадор с тесаком почти безразлично.
Исследовательница камбоджийско-американских исследований Кэти Дж. Шлунд-Виалс характеризует работу как «агитационный перформанс, призванный вызвать незапланированные и несценарные реакции аудитории». Она же указывает на двойной смысл парижской сцены с багетом и тесаком: «И гильотина, и багет были экспортированы в колонии как инструменты установления французского колониального господства — через насилие и ассимиляцию». Красный чадор в Париже одновременно говорит о терроризме и о колониальном прошлом Франции.
Когда Али повторила перформанс в Хартфорде, штат Коннектикут, где работала приглашённым преподавателем в Trinity College, результат оказался принципиально другим. Прохожие угрожали ей. Члены съёмочной группы вынуждены были физически вмешиваться. Та же одежда, тот же тесак, тот же красный цвет — и совершенно другая страна. Этот контраст между Парижем и Хартфордом сам по себе стал частью высказывания.
В 2016 году перформанс добрался до Вашингтона. Смитсоновский институт, Центр азиатско-тихоокеанских американцев. До этого Али предложила две другие работы: белые американские флаги с арабским словом «мир». Смитсоновские чиновники отклонили идею как «слишком политическую и разжигающую рознь». Второй вариант — чтение отрывков из Библии и Корана — тоже был отвергнут. В итоге она просто встала в красном чадоре среди множества американских флагов и молчала. Флаг и религиозная одежда рядом — её мусульманская и американская идентичности, которые институция не смогла ни принять вместе, ни разделить без скандала.
Шлунд-Виалс отмечает, что чадор стал синонимом «гомогенизирующего прочтения мусульманства» по всему миру. Красный цвет ломает эту гомогенизацию — он слишком яркий, слишком неправильный, слишком несерьёзный для образа, который западное воображение привыкло считать угрозой. Именно поэтому сатира работает: она копирует логику исламофобии настолько точно, что делает её видимой и смешной одновременно.
Работа 2009 года «Палимпсест для поколения 1,5» существует в другом регистре. Там Али использовала собственную спину как поверхность: на неё наносили и стирали фразы, в том числе «Нет выбора, кроме как уйти». Это прямое свидетельство об истории вынужденного перемещения её семьи. Поколение 1,5 — это те, кто родился в одной стране, а вырос в другой, кто находится между двумя культурами и не принадлежит ни одной полностью.
«Красный чадор» существует именно в этом пространстве между. Он не объясняет мусульманскую идентичность западной аудитории, не успокаивает, не заверяет в лояльности. Он агитирует, раздражает, требует реакции — и фиксирует её. В Париже после Charlie Hebdo — тишина. В американском Хартфорде — угрозы. В федеральном музее Вашингтона — институциональная цензура, обёрнутая в формулировку «слишком политично». Разница между этими реакциями говорит о природе исламофобии точнее, чем любой академический доклад.
Изображение носит иллюстративный характер
Главная работа Али — перформанс «Красный чадор». Она надевает иранский чадор, но не чёрный, а кричаще красный, выходит в публичные пространства и молча идёт сквозь толпу. В руках — тесак. Перед ней — французский багет, которому она угрожает «казнью». В Париже она требовала переименовать всех девочек Франции в «Фатиму». Перформанс намеренно абсурден, провокационен и зрелищен — именно так работает сатира, когда хочет обнажить иррациональное.
В 2015 году «Красный чадор» дебютировал в Париже. Работу заказал Palais de Tokyo для выставки, посвящённой Юго-Восточной Азии. Время выбрано не случайно: несколько месяцев прошло после теракта в редакции Charlie Hebdo. Али прошла через парижское метро, зашла в кафе, встала у Эйфелевой башни, побывала в церквях. Реакция прохожих оказалась неожиданной — никакой открытой враждебности, никакого антимусульманского всплеска. Город, переживший теракт, встретил красный чадор с тесаком почти безразлично.
Исследовательница камбоджийско-американских исследований Кэти Дж. Шлунд-Виалс характеризует работу как «агитационный перформанс, призванный вызвать незапланированные и несценарные реакции аудитории». Она же указывает на двойной смысл парижской сцены с багетом и тесаком: «И гильотина, и багет были экспортированы в колонии как инструменты установления французского колониального господства — через насилие и ассимиляцию». Красный чадор в Париже одновременно говорит о терроризме и о колониальном прошлом Франции.
Когда Али повторила перформанс в Хартфорде, штат Коннектикут, где работала приглашённым преподавателем в Trinity College, результат оказался принципиально другим. Прохожие угрожали ей. Члены съёмочной группы вынуждены были физически вмешиваться. Та же одежда, тот же тесак, тот же красный цвет — и совершенно другая страна. Этот контраст между Парижем и Хартфордом сам по себе стал частью высказывания.
В 2016 году перформанс добрался до Вашингтона. Смитсоновский институт, Центр азиатско-тихоокеанских американцев. До этого Али предложила две другие работы: белые американские флаги с арабским словом «мир». Смитсоновские чиновники отклонили идею как «слишком политическую и разжигающую рознь». Второй вариант — чтение отрывков из Библии и Корана — тоже был отвергнут. В итоге она просто встала в красном чадоре среди множества американских флагов и молчала. Флаг и религиозная одежда рядом — её мусульманская и американская идентичности, которые институция не смогла ни принять вместе, ни разделить без скандала.
Шлунд-Виалс отмечает, что чадор стал синонимом «гомогенизирующего прочтения мусульманства» по всему миру. Красный цвет ломает эту гомогенизацию — он слишком яркий, слишком неправильный, слишком несерьёзный для образа, который западное воображение привыкло считать угрозой. Именно поэтому сатира работает: она копирует логику исламофобии настолько точно, что делает её видимой и смешной одновременно.
Работа 2009 года «Палимпсест для поколения 1,5» существует в другом регистре. Там Али использовала собственную спину как поверхность: на неё наносили и стирали фразы, в том числе «Нет выбора, кроме как уйти». Это прямое свидетельство об истории вынужденного перемещения её семьи. Поколение 1,5 — это те, кто родился в одной стране, а вырос в другой, кто находится между двумя культурами и не принадлежит ни одной полностью.
«Красный чадор» существует именно в этом пространстве между. Он не объясняет мусульманскую идентичность западной аудитории, не успокаивает, не заверяет в лояльности. Он агитирует, раздражает, требует реакции — и фиксирует её. В Париже после Charlie Hebdo — тишина. В американском Хартфорде — угрозы. В федеральном музее Вашингтона — институциональная цензура, обёрнутая в формулировку «слишком политично». Разница между этими реакциями говорит о природе исламофобии точнее, чем любой академический доклад.
