Бонобо по имени Канзи умел делать то, что учёные десятилетиями считали привилегией исключительно человеческого разума. Он играл понарошку. Не просто манипулировал предметами, не просто повторял заученные жесты — он воображал несуществующие вещи и обращался с ними так, будто они реальны.
Способность к «притворной игре» долго рассматривалась как один из когнитивных рубежей, отделяющих человека от остального животного мира. Когда трёхлетний ребёнок наливает невидимый чай в игрушечную чашку, он совершает сложнейшую ментальную операцию: удерживает в сознании объект, которого не существует, наделяет его свойствами и встраивает в цепочку действий. Для этого нужно одновременно понимать, что реально, а что нет, и сознательно выбирать «нереальное». Казалось бы, куда тут обезьяне.
Канзи, однако, справлялся. Он оперировал воображаемыми предметами — например, притворялся, что у него есть сок или виноградина. Причём не в каком-то размытом, трудноинтерпретируемом виде. Он мог указать, куда «положил» несуществующий предмет, и потом вернуться к тому же месту, чтобы его «забрать». Иными словами, Канзи отслеживал расположение воображаемых объектов в реальном физическом пространстве. Это уже не просто игра — это пересечение воображения и пространственной памяти.
Скептик мог бы сказать: ну, может, ему повезло один раз. Может, совпадение. Но нет. Канзи делал это систематически. Он раз за разом правильно определял местоположение «невидимых» объектов, что исключает случайность. Воспроизводимость результатов — один из самых жёстких критериев в науке, и здесь он был соблюдён.
Что делает этот случай по-настоящему любопытным — это вопрос о природе воображения у приматов. Если Канзи мог представить себе виноградину, которой нет, и помнить, куда он её «положил», значит, у него работал какой-то аналог того, что у нас называется мысленной репрезентацией. Он не реагировал на стимул. Он создавал стимул внутри собственной головы.
Бонобо вообще считаются одними из ближайших родственников человека — наряду с шимпанзе. Генетическая дистанция между нами минимальна. Но генетическая близость и когнитивная близость — не одно и то же. Многие способности, которые мы привыкли считать «нашими», у других приматов попросту не обнаруживались. Притворная игра относилась именно к этой категории. До Канзи.
Его пример сдвигает границу. Не уничтожает её полностью, нет. Люди по-прежнему строят из воображения целые миры — литературу, математику, религию. Но сама способность к элементарному «понарошку», к манипуляции с тем, чего нет, оказалась не уникально человеческой. И это заставляет заново задуматься: а где, собственно, проходит та черта, за которой начинается «настоящий» разум? И есть ли она вообще, или это скорее плавный градиент, различия в степени, а не в природе?
Воображаемый сок Канзи — штука вроде бы пустяковая. Но за этим пустяком стоит вопрос, на который у науки до сих пор нет окончательного ответа.
Изображение носит иллюстративный характер
Способность к «притворной игре» долго рассматривалась как один из когнитивных рубежей, отделяющих человека от остального животного мира. Когда трёхлетний ребёнок наливает невидимый чай в игрушечную чашку, он совершает сложнейшую ментальную операцию: удерживает в сознании объект, которого не существует, наделяет его свойствами и встраивает в цепочку действий. Для этого нужно одновременно понимать, что реально, а что нет, и сознательно выбирать «нереальное». Казалось бы, куда тут обезьяне.
Канзи, однако, справлялся. Он оперировал воображаемыми предметами — например, притворялся, что у него есть сок или виноградина. Причём не в каком-то размытом, трудноинтерпретируемом виде. Он мог указать, куда «положил» несуществующий предмет, и потом вернуться к тому же месту, чтобы его «забрать». Иными словами, Канзи отслеживал расположение воображаемых объектов в реальном физическом пространстве. Это уже не просто игра — это пересечение воображения и пространственной памяти.
Скептик мог бы сказать: ну, может, ему повезло один раз. Может, совпадение. Но нет. Канзи делал это систематически. Он раз за разом правильно определял местоположение «невидимых» объектов, что исключает случайность. Воспроизводимость результатов — один из самых жёстких критериев в науке, и здесь он был соблюдён.
Что делает этот случай по-настоящему любопытным — это вопрос о природе воображения у приматов. Если Канзи мог представить себе виноградину, которой нет, и помнить, куда он её «положил», значит, у него работал какой-то аналог того, что у нас называется мысленной репрезентацией. Он не реагировал на стимул. Он создавал стимул внутри собственной головы.
Бонобо вообще считаются одними из ближайших родственников человека — наряду с шимпанзе. Генетическая дистанция между нами минимальна. Но генетическая близость и когнитивная близость — не одно и то же. Многие способности, которые мы привыкли считать «нашими», у других приматов попросту не обнаруживались. Притворная игра относилась именно к этой категории. До Канзи.
Его пример сдвигает границу. Не уничтожает её полностью, нет. Люди по-прежнему строят из воображения целые миры — литературу, математику, религию. Но сама способность к элементарному «понарошку», к манипуляции с тем, чего нет, оказалась не уникально человеческой. И это заставляет заново задуматься: а где, собственно, проходит та черта, за которой начинается «настоящий» разум? И есть ли она вообще, или это скорее плавный градиент, различия в степени, а не в природе?
Воображаемый сок Канзи — штука вроде бы пустяковая. Но за этим пустяком стоит вопрос, на который у науки до сих пор нет окончательного ответа.
