Газеты Ирана второй половины 70-х годов прошлого века — это машина времени, позволяющая буквально по дням проследить, как рушилась монархия и на её обломках выстраивался режим аятолл. Подобное собрание периодики существует: цифровой архив «Нашрийе», размещённый в Манчестерском университете, хранит тысячи номеров иранских изданий, начиная с начала 1950-х. Здесь можно полистать выпуски, появившиеся ещё до государственного переворота 19 августа 1953 года, закрепившего власть Мохаммада Резы Пехлеви, и дойти до пламенных лет после прихода к власти аятоллы Рухоллы Хомейни в феврале 1979 года.
Причудливое название архива — «Нашрийе» — происходит от персидского слова, означающего «печатное издание». Коллекция начала формироваться как попытка спасти хрупкую бумагу от окончательного забвения: режимы, сменявшие друг друга в Иране, не отличались бережным отношением к чужой прессе. Газеты запрещали, типографии штурмовали, редакторов сажали, но сами номера продолжали циркулировать из рук в руки. Цифровая копия оказалась формой сопротивления — пусть маленького, но упрямого.
Архив охватывает несколько принципиально разных эпох. Старейшие выпуски датируются началом 1950-х, когда шах только укреплял контроль после переворота 1953 года (известного также как операция «Аякс» или "28 мордад» по иранскому календарю). Это редкие свидетельства — в Тегеране того времени выходило ограниченное число газет, и каждая из них теперь на вес золота для историков.
Подлинная сокровищница архива — события 1978–1979 годов. Среди оцифрованных выпусков — «Спид ва Сяях» от 1 ноября 1978 года, запрещённая и при шахе, и при Исламской Республике (её опальный статус длился дольше, чем оба режима вместе взятые). «Фирдуси» от 14 ноября 1978 года — таблоид, уже балансирующий на грани дозволенного. После падения шаха в феврале 1979-го газетный ландшафт страны взорвался: в момент самого переворота в Иране выходило порядка ста газет, а к началу 1980 года их было уже свыше семисот. Пресса вольничала вовсю.
Это и называют «весной свободы», тем коротким промежутком между февралём и серединой 1979 года, когда новый режим ещё не успел закрутить гайки и площади заполнила какофония голосов — от левых публицистов до религиозных проповедников, от бульварных таблоидов до интеллектуальных еженедельников. В архиве собраны десятки подобных изданий: газета «Эттехад-е джавāн» («Единство молодёжи»), откровенно жёлтая и сенсационная; «Джавāнāн-е имруз» («Сегодняшняя молодёжь») с обложкой от 1 октября 1979 года, посвящённой школьной форме для девочек; «Тегерам Мусаввар» («Иллюстрированный Тегеран») с рекламой часов Seiko, газировки 7-Up и лака для волос сильной фиксации — Америка потребления жила бок о бок с революцией. «Пигāм-е имруз» («Послание дня») — откровенно левое издание; "Āхангар» («Кузнец») — сатирический листок левого толка с ехидными карикатурами; "Āянегāн» («Будущее») и «Кейхāн» («Вселенная») — две главные газеты страны, флагманы иранской журналистики того периода.
Переломным моментом стала суббота 12 мая 1979 года. За несколько дней до этого аятолла Хомейни публично назвал "Āянегāн» «развратной». В ночь на 12 мая государственное радио повторяло формулировку «контрреволюционная», явно готовя почву для расправы. Редакция "Āянегāн» — старейшей и крупнейшей независимой газеты страны — отреагировала дерзко: выпустила номер, в котором была ровно одна заметка, обращённая к правительству: «Невозможно продолжать работу, пока правительство чётко не выступит в защиту свободы печати и слова». Остальные страницы вышли пустыми — намеренно, в знак протеста. Тираж обычного номера "Āянегāн» составлял триста тысяч экземпляров; тот скандальный выпуск разобрали в количестве четырёхсот пятидесяти тысяч — люди передавали друг другу стопки прямо на улицах.
Реакция властей оказалась разной. В Тегеране сотни горожан вышли к центру города — но протестовали не в поддержку газеты, а против её вызова аятолле. В Ширазе вооружённые люди заняли помещение редакции. В Дизфуле записывали имена покупателей скандального номера. Сообщала об этом "New York Times", чей репортёр оказался в тот момент в Иране.
После мая 1979-го газета протянула ещё считаные месяцы. 7 августа было объявлено о новом законе, разрешающем приостановку любых изданий, критикующих руководство. В тот же день Корпус стражей исламской революции занял офис "Āянегāн», отрезал журналистов от типографии, конфисковал уже свёрстанный номер. Одновременно был выдан приказ о немедленном прекращении публикации "Āхангар». К концу августа 1979 года в Иране закрыли около сорока изданий — помимо двух вышеупомянутых, под запрет попали «Эттехад-е джавāн», «Джавāнāн-е имруз», «Тегерам Мусаввар», «Пигāм-е имруз», «Фирдуси» и «Спид ва Сяях». Последний выпуск «Джавāнāн-е имруз» датируется 31 марта 1980 года — номер был посвящён Новрузу, иранскому Новому году, и оказался одним из уцелевших свидетельств закрытой газеты. Уже в наши дни Манчестерский университет планирует расширить архив за счёт изданий короткого периода реформ конца 1990-х — начала 2000-х годов — ещё одного окна, приоткрывшегося в железной стене иранской цензуры и снова начавшего закрываться.
Главная практическая польза архива — в его честности. Историки десятилетиями спорят о природе иранской революции 1979 года; корни её уходят в земельную реформу, нефтяные доходы, идеологию левых группировок, шиитское богословие, американскую поддержку режима — и в каждой из этих версий есть своя правда. «Нашрийе» не объясняет, что произошло, а показывает, как это выглядело изнутри: шрифты наборов, цены за рекламу газировки, язвительные карикатуры, заголовки о светской жизни в стране, где через несколько лет за нарушение исламского дресс-кода будут задерживать на улицах. Реклама часов Seiko в номере «Тегерам Мусаввар» и плакат с «Девочками в школьной форме этого года» на обложке «Джавāнāн-е имруз» от 1 октября 1979-го — это не мелочи, это ткань повседневности, которую ни один политический трактат не передаст.
Закрытия газет образца лета 1979 года дают редкую возможность увидеть механику цензуры в действии: вот закон от 7 августа, вот штурм редакции, вот вооружённые люди в провинции, вот списки покупателей. Документальная точность особенно ценна потому, что в Иране конца семидесятых никто заранее не знал, какие именно издания падут и насколько быстро. Работники прессы вели дневник революции в режиме реального времени — задним числом многие из этих текстов просто не сохранились бы.
Наконец, сам акт оцифровки — это форма сопротивления. Один из кураторов архива формулирует идею просто: сохранять запрещённые и хрупкие газеты значит совершать «маленький акт неповиновения против тех, кто в любой стране пытается заставить замолчать свободную прессу». Учитывая, что иранские издания 70-х годов и без того дважды становились жертвами режимов — сначала шахского, потом исламского — подобное упрямство выглядит уместным.
Причудливое название архива — «Нашрийе» — происходит от персидского слова, означающего «печатное издание». Коллекция начала формироваться как попытка спасти хрупкую бумагу от окончательного забвения: режимы, сменявшие друг друга в Иране, не отличались бережным отношением к чужой прессе. Газеты запрещали, типографии штурмовали, редакторов сажали, но сами номера продолжали циркулировать из рук в руки. Цифровая копия оказалась формой сопротивления — пусть маленького, но упрямого.
Архив охватывает несколько принципиально разных эпох. Старейшие выпуски датируются началом 1950-х, когда шах только укреплял контроль после переворота 1953 года (известного также как операция «Аякс» или "28 мордад» по иранскому календарю). Это редкие свидетельства — в Тегеране того времени выходило ограниченное число газет, и каждая из них теперь на вес золота для историков.
Подлинная сокровищница архива — события 1978–1979 годов. Среди оцифрованных выпусков — «Спид ва Сяях» от 1 ноября 1978 года, запрещённая и при шахе, и при Исламской Республике (её опальный статус длился дольше, чем оба режима вместе взятые). «Фирдуси» от 14 ноября 1978 года — таблоид, уже балансирующий на грани дозволенного. После падения шаха в феврале 1979-го газетный ландшафт страны взорвался: в момент самого переворота в Иране выходило порядка ста газет, а к началу 1980 года их было уже свыше семисот. Пресса вольничала вовсю.
Это и называют «весной свободы», тем коротким промежутком между февралём и серединой 1979 года, когда новый режим ещё не успел закрутить гайки и площади заполнила какофония голосов — от левых публицистов до религиозных проповедников, от бульварных таблоидов до интеллектуальных еженедельников. В архиве собраны десятки подобных изданий: газета «Эттехад-е джавāн» («Единство молодёжи»), откровенно жёлтая и сенсационная; «Джавāнāн-е имруз» («Сегодняшняя молодёжь») с обложкой от 1 октября 1979 года, посвящённой школьной форме для девочек; «Тегерам Мусаввар» («Иллюстрированный Тегеран») с рекламой часов Seiko, газировки 7-Up и лака для волос сильной фиксации — Америка потребления жила бок о бок с революцией. «Пигāм-е имруз» («Послание дня») — откровенно левое издание; "Āхангар» («Кузнец») — сатирический листок левого толка с ехидными карикатурами; "Āянегāн» («Будущее») и «Кейхāн» («Вселенная») — две главные газеты страны, флагманы иранской журналистики того периода.
Переломным моментом стала суббота 12 мая 1979 года. За несколько дней до этого аятолла Хомейни публично назвал "Āянегāн» «развратной». В ночь на 12 мая государственное радио повторяло формулировку «контрреволюционная», явно готовя почву для расправы. Редакция "Āянегāн» — старейшей и крупнейшей независимой газеты страны — отреагировала дерзко: выпустила номер, в котором была ровно одна заметка, обращённая к правительству: «Невозможно продолжать работу, пока правительство чётко не выступит в защиту свободы печати и слова». Остальные страницы вышли пустыми — намеренно, в знак протеста. Тираж обычного номера "Āянегāн» составлял триста тысяч экземпляров; тот скандальный выпуск разобрали в количестве четырёхсот пятидесяти тысяч — люди передавали друг другу стопки прямо на улицах.
Реакция властей оказалась разной. В Тегеране сотни горожан вышли к центру города — но протестовали не в поддержку газеты, а против её вызова аятолле. В Ширазе вооружённые люди заняли помещение редакции. В Дизфуле записывали имена покупателей скандального номера. Сообщала об этом "New York Times", чей репортёр оказался в тот момент в Иране.
После мая 1979-го газета протянула ещё считаные месяцы. 7 августа было объявлено о новом законе, разрешающем приостановку любых изданий, критикующих руководство. В тот же день Корпус стражей исламской революции занял офис "Āянегāн», отрезал журналистов от типографии, конфисковал уже свёрстанный номер. Одновременно был выдан приказ о немедленном прекращении публикации "Āхангар». К концу августа 1979 года в Иране закрыли около сорока изданий — помимо двух вышеупомянутых, под запрет попали «Эттехад-е джавāн», «Джавāнāн-е имруз», «Тегерам Мусаввар», «Пигāм-е имруз», «Фирдуси» и «Спид ва Сяях». Последний выпуск «Джавāнāн-е имруз» датируется 31 марта 1980 года — номер был посвящён Новрузу, иранскому Новому году, и оказался одним из уцелевших свидетельств закрытой газеты. Уже в наши дни Манчестерский университет планирует расширить архив за счёт изданий короткого периода реформ конца 1990-х — начала 2000-х годов — ещё одного окна, приоткрывшегося в железной стене иранской цензуры и снова начавшего закрываться.
Главная практическая польза архива — в его честности. Историки десятилетиями спорят о природе иранской революции 1979 года; корни её уходят в земельную реформу, нефтяные доходы, идеологию левых группировок, шиитское богословие, американскую поддержку режима — и в каждой из этих версий есть своя правда. «Нашрийе» не объясняет, что произошло, а показывает, как это выглядело изнутри: шрифты наборов, цены за рекламу газировки, язвительные карикатуры, заголовки о светской жизни в стране, где через несколько лет за нарушение исламского дресс-кода будут задерживать на улицах. Реклама часов Seiko в номере «Тегерам Мусаввар» и плакат с «Девочками в школьной форме этого года» на обложке «Джавāнāн-е имруз» от 1 октября 1979-го — это не мелочи, это ткань повседневности, которую ни один политический трактат не передаст.
Закрытия газет образца лета 1979 года дают редкую возможность увидеть механику цензуры в действии: вот закон от 7 августа, вот штурм редакции, вот вооружённые люди в провинции, вот списки покупателей. Документальная точность особенно ценна потому, что в Иране конца семидесятых никто заранее не знал, какие именно издания падут и насколько быстро. Работники прессы вели дневник революции в режиме реального времени — задним числом многие из этих текстов просто не сохранились бы.
Наконец, сам акт оцифровки — это форма сопротивления. Один из кураторов архива формулирует идею просто: сохранять запрещённые и хрупкие газеты значит совершать «маленький акт неповиновения против тех, кто в любой стране пытается заставить замолчать свободную прессу». Учитывая, что иранские издания 70-х годов и без того дважды становились жертвами режимов — сначала шахского, потом исламского — подобное упрямство выглядит уместным.