В начале XIX века по равнинам Северной Америки бродили десятки миллионов бизонов. К 1890 году их оставалось едва ли несколько сотен. За эти неполные сто лет произошло то, что историки сейчас без обиняков называют биоцидом на службе геноцида — хотя ни та, ни другая цель до конца достигнута не была.
Причины бойни были прозаичны и жестоки одновременно. Шкуры шли на продажу — на них был устойчивый коммерческий спрос. Языки считались деликатесом и подавались в дорогих ресторанах восточного побережья. А параллельно шла целенаправленная кампания по уничтожению продовольственной базы коренных народов — без бизонов племена равнин лишались главного источника еды, одежды, укрытия. Голливуд, кстати, зафиксировал эту связь довольно откровенно: в фильме «Искатели» 1956 года с Джоном Уэйном прямо говорится о том, что убийство бизонов означает голодную смерть команчей зимой.
Когда стада были практически стёрты с лица земли, равнины покрылись костями — миллионами тонн выбеленных солнцем скелетов. И вот тут началась вторая, куда менее известная глава этой истории. На месте гниющих туш возникла целая отрасль, работавшая ровно до тех пор, пока не закончилось сырьё. Есть знаменитая фотография — гора черепов бизонов, сложенная у завода Michigan Carbon Works в Детройте. Снимок выглядит как декорация к фильму ужасов, но это была вполне обычная производственная площадка.
Из костей делали то, что сегодня кажется странным набором товаров. Костяную золу использовали как удобрение. Костяной уголь шёл на изготовление красителя и как фильтр при очистке тростникового сахарного сока. Michigan Carbon Works продавала удобрение под названием «Homestead Guano» — название намекало на птичий помёт, хотя на деле продукт делали из перемолотых костей бизонов. Фермеры юга и востока страны раскупали его охотно, не особо интересуясь происхождением. Из шкур, черепов и копыт варили клей. А сама кость, в эпоху до пластика, служила дешёвой заменой слоновой кости — из неё делали пуговицы, рукоятки ножей, веера, спицы для зонтов.
Историк Кейси Паллистер настаивает, что эпоха «охотников за костями» заслуживает куда большего внимания, чем ей обычно уделяют. По его словам, туши бизонов, «дочиста обглоданные падальщиками и выбеленные солнцем прерий, оказались чрезвычайно важным источником труда, капитала, выживания и воображения на американском Западе». Паллистер настаивает, что это была «часть хорошо организованной сети капиталистических добывающих отраслей», а сборщики костей были «в той же мере частью рабочего класса, что и авантюристами, желающими заработать лишний доллар».
Здесь миф о предприимчивых поселенцах, вытянувших себя за шнурки, дает трещину. Как пишет Паллистер, «при изучении первоисточников становится очевидно, что коренные американцы, несомненно, доминировали в этой рабочей силе, отвоёвывая себе место в промышленности прерий — но зачастую по тем же причинам, что и большинство белых поселенцев: ради выживания». Поскольку коренных жителей не пускали на другие виды наёмного труда, у них появлялся рычаг влияния на цену тонны костей — посредники слишком зависели от их рабочих рук. Не меньшую, если не большую роль сыграли métis — люди смешанного происхождения, в Канаде их так и называют, métis. Не привязанные к резервациям, они свободно передвигались по равнинам, собирая кости, и со временем стали доминировать в этой торговле. Паллистер описывает это как «непрерывное преследование тел бизонов ради пропитания и товаров для обмена в рамках американской капиталистической системы» — занятие, которое едва ли заменяло богатую охотничью жизнь прошлого, но демонстрировало «определённый уровень культурной преемственности».
Экономика этого промысла выглядела так: примерно сто полных скелетов бизона составляли одну тонну костей. Платили за неё от 4 до 12 долларов — в зависимости от рыночной конъюнктуры. Поэт Эдвин Форд Пайпер в стихотворении «Сухие кости» уместил эту реальность в одну строку: «доллар за тонну» — Паллистер цитирует её как точную иллюстрацию тяжести труда. Работа была физически изнурительной и непредсказуемой: иногда сборщику везло наткнуться на настоящую «золотую жилу» костей и быстро набрать нужный вес, но чаще требовались дни труда и долгие переезды, чтобы заполнить хотя бы одну повозку.
Костяной бум продлился меньше двух десятилетий. А затем случилось то, что можно назвать двойным стиранием: сначала не осталось бизонов, а потом не осталось и их останков — отрасль сожрала собственное сырьё дотла, не оставив почти никаких физических следов своего существования. Разве что топонимика сохранила память об этом периоде: столица канадской провинции Саскачеван, город Регина, до того как его переименовали в честь королевы Виктории, назывался просто «Груда костей» — Pile-of-Bones. Название точно отражало функцию этого места как перевалочного пункта сбора костей.
Вопрос о том, смогут ли бизоны когда-нибудь снова свободно бродить по Северной Америке — они не вымерли полностью, но их численность остаётся ничтожной по сравнению с прежней, — поднимает Мэтью Уиллс в статье «Where the Bison Roam—Again?», опубликованной 28 марта 2020 года. Часть исследователей считает такое возвращение реалистичным сценарием, хотя равнины, по которым когда-то ходили десятки миллионов животных, давно превратились в фермерские угодья и города, один из которых до сих пор носит имя, напоминающее о временах, когда кости бизонов были ценнее самих бизонов.
Изображение носит иллюстративный характер
Причины бойни были прозаичны и жестоки одновременно. Шкуры шли на продажу — на них был устойчивый коммерческий спрос. Языки считались деликатесом и подавались в дорогих ресторанах восточного побережья. А параллельно шла целенаправленная кампания по уничтожению продовольственной базы коренных народов — без бизонов племена равнин лишались главного источника еды, одежды, укрытия. Голливуд, кстати, зафиксировал эту связь довольно откровенно: в фильме «Искатели» 1956 года с Джоном Уэйном прямо говорится о том, что убийство бизонов означает голодную смерть команчей зимой.
Когда стада были практически стёрты с лица земли, равнины покрылись костями — миллионами тонн выбеленных солнцем скелетов. И вот тут началась вторая, куда менее известная глава этой истории. На месте гниющих туш возникла целая отрасль, работавшая ровно до тех пор, пока не закончилось сырьё. Есть знаменитая фотография — гора черепов бизонов, сложенная у завода Michigan Carbon Works в Детройте. Снимок выглядит как декорация к фильму ужасов, но это была вполне обычная производственная площадка.
Из костей делали то, что сегодня кажется странным набором товаров. Костяную золу использовали как удобрение. Костяной уголь шёл на изготовление красителя и как фильтр при очистке тростникового сахарного сока. Michigan Carbon Works продавала удобрение под названием «Homestead Guano» — название намекало на птичий помёт, хотя на деле продукт делали из перемолотых костей бизонов. Фермеры юга и востока страны раскупали его охотно, не особо интересуясь происхождением. Из шкур, черепов и копыт варили клей. А сама кость, в эпоху до пластика, служила дешёвой заменой слоновой кости — из неё делали пуговицы, рукоятки ножей, веера, спицы для зонтов.
Историк Кейси Паллистер настаивает, что эпоха «охотников за костями» заслуживает куда большего внимания, чем ей обычно уделяют. По его словам, туши бизонов, «дочиста обглоданные падальщиками и выбеленные солнцем прерий, оказались чрезвычайно важным источником труда, капитала, выживания и воображения на американском Западе». Паллистер настаивает, что это была «часть хорошо организованной сети капиталистических добывающих отраслей», а сборщики костей были «в той же мере частью рабочего класса, что и авантюристами, желающими заработать лишний доллар».
Здесь миф о предприимчивых поселенцах, вытянувших себя за шнурки, дает трещину. Как пишет Паллистер, «при изучении первоисточников становится очевидно, что коренные американцы, несомненно, доминировали в этой рабочей силе, отвоёвывая себе место в промышленности прерий — но зачастую по тем же причинам, что и большинство белых поселенцев: ради выживания». Поскольку коренных жителей не пускали на другие виды наёмного труда, у них появлялся рычаг влияния на цену тонны костей — посредники слишком зависели от их рабочих рук. Не меньшую, если не большую роль сыграли métis — люди смешанного происхождения, в Канаде их так и называют, métis. Не привязанные к резервациям, они свободно передвигались по равнинам, собирая кости, и со временем стали доминировать в этой торговле. Паллистер описывает это как «непрерывное преследование тел бизонов ради пропитания и товаров для обмена в рамках американской капиталистической системы» — занятие, которое едва ли заменяло богатую охотничью жизнь прошлого, но демонстрировало «определённый уровень культурной преемственности».
Экономика этого промысла выглядела так: примерно сто полных скелетов бизона составляли одну тонну костей. Платили за неё от 4 до 12 долларов — в зависимости от рыночной конъюнктуры. Поэт Эдвин Форд Пайпер в стихотворении «Сухие кости» уместил эту реальность в одну строку: «доллар за тонну» — Паллистер цитирует её как точную иллюстрацию тяжести труда. Работа была физически изнурительной и непредсказуемой: иногда сборщику везло наткнуться на настоящую «золотую жилу» костей и быстро набрать нужный вес, но чаще требовались дни труда и долгие переезды, чтобы заполнить хотя бы одну повозку.
Костяной бум продлился меньше двух десятилетий. А затем случилось то, что можно назвать двойным стиранием: сначала не осталось бизонов, а потом не осталось и их останков — отрасль сожрала собственное сырьё дотла, не оставив почти никаких физических следов своего существования. Разве что топонимика сохранила память об этом периоде: столица канадской провинции Саскачеван, город Регина, до того как его переименовали в честь королевы Виктории, назывался просто «Груда костей» — Pile-of-Bones. Название точно отражало функцию этого места как перевалочного пункта сбора костей.
Вопрос о том, смогут ли бизоны когда-нибудь снова свободно бродить по Северной Америке — они не вымерли полностью, но их численность остаётся ничтожной по сравнению с прежней, — поднимает Мэтью Уиллс в статье «Where the Bison Roam—Again?», опубликованной 28 марта 2020 года. Часть исследователей считает такое возвращение реалистичным сценарием, хотя равнины, по которым когда-то ходили десятки миллионов животных, давно превратились в фермерские угодья и города, один из которых до сих пор носит имя, напоминающее о временах, когда кости бизонов были ценнее самих бизонов.
