Сто лет американцы не могли договориться, каким должен быть памятник Джорджу Вашингтону. Спорили не о материале и не о высоте — спорили о том, что вообще думать о самом Вашингтоне. Историк архитектуры Кирк Сэвидж, изучавший эту историю десятилетиями, приходит к выводу: итоговый облик монумента — это осколок почти векового неразрешённого конфликта о национальной идентичности США.
Сам монумент физически впечатляет и сегодня. Его высота — почти 555 футов, и с 1884 по 1889 год это было самое высокое сооружение на планете. Сэвидж описывает эффект так: обелиск «сначала подавляет посетителя, превращая его в ничто, а затем возносит к небу, как героя». Формулировка звучит красиво, но за ней стоит вполне конкретная борьба идей, длившаяся с 1783 по 1885 год.
Всё началось с предложения Континентального конгресса ещё в 1783 году — поставить конную статую Вашингтона, взяв за образец имперский Рим (Марк Аврелий) и монархическую Францию (Людовик XV). Федералисты идею поддержали. Джефферсоновские республиканцы возразили: слишком монархично для страны, только что отвоевавшей себе право не иметь короля. Парадокс был встроен в саму задачу — как сделать «первого гражданина» героем республики, которая по идее не терпит героев такого масштаба.
Разногласия не мешали компромиссам в других вопросах: в 1791 году обе фракции спокойно согласились назвать новую федеральную столицу Вашингтоном, округ Колумбия. А вот со смертью самого Вашингтона в 1799 году вышло неловко. Конгресс постановил похоронить его в новой столице — против воли покойного, который хотел лежать в Маунт-Верноне. Дизайн гробницы так и не утвердили. В начале 1801 года федералисты продавили план мавзолея в форме пирамиды, но только что избранный президент Томас Джефферсон отложил проект в сторону. Вашингтон остался в Маунт-Верноне.
Дело сдвинулось только в 1833 году, когда частные лица из округа Колумбия создали Общество национального мемориала Вашингтона. Столица тогда была захолустьем — «болотистой окраиной», как её называли, — и местные деятели хотели придать городу веса. Один из членов общества, Джордж Уотерстон, требовал построить «самое высокое здание в мире, самый грандиозный и величественный памятник, когда-либо возведённый в честь человека». В 1845 году общество утвердило проект архитектора Роберта Миллса: обелиск, окружённый стофутовой дорической колоннадой. Без колоннады, по словам самого Миллса, голый шпиль выглядел бы как «стебель спаржи». Строительство он до конца не увидел.
Деньги и камень собирали по всему миру. В 1855 году папа Пий IX подарил монументу мраморную плиту из руин римского форума. Дар вызвал ярость нативистов-«незнаек» (партии «Ничего не знаю»), напуганных мифом о католическом заговоре ирландских и немецких иммигрантов — движение подогревал сам изобретатель телеграфа Сэмюэл Морзе. Активисты разбили папский камень и утопили обломки в Потомаке. Затем захватили руководство обществом и объявили: собирать пожертвования могут только протестанты американского происхождения. За три года такой кампании набрали 51 доллар 66 центов.
После этого стройка встала на двадцать лет. Марк Твен сравнивал недостроенную башню с «заводской трубой с отбитой верхушкой». После Гражданской войны, замечает Сэвидж, этот обрубок как будто символизировал страну, потерявшую направление. К 1876 году, году столетнего юбилея независимости, конгресс сначала отказался финансировать завершение стройки, кто-то даже предлагал снести недоделанный памятник целиком. А затем конгресс внезапно развернулся на сто восемьдесят градусов и деньги выделил.
Сэвидж формулирует ключевой парадокс всей истории: нация смогла объединиться вокруг памятника Вашингтону лишь тогда, когда отбросила сам вопрос, который так упорно ставила прежде — вопрос о его наследии. «Вашингтон больше не имел значения, даже в собственном монументе», — пишет историк. Достройкой занялся подполковник Томас Кейси из Корпуса военных инженеров. Он отверг предложенные неоклассические и неоготические варианты башни, оставил форму обелиска, но снял всё лишнее декоративное убранство, добавил пирамидион на вершине и установил лифт — техническое чудо для своего времени. Водопровода, кстати, в монументе не предусмотрели.
В отличие от других памятников Вашингтону по всей стране — на коне, в античных одеждах, в треуголке и длинном плаще — этот обелиск не содержит вообще никакого изображения человека. Посетитель поднимается внутрь пустой каменной башни. Сэвидж завершает свой анализ фразой, которая объясняет весь замысел: каждый, кто входит внутрь, «на мгновение занимает место самого героя».
Сам монумент физически впечатляет и сегодня. Его высота — почти 555 футов, и с 1884 по 1889 год это было самое высокое сооружение на планете. Сэвидж описывает эффект так: обелиск «сначала подавляет посетителя, превращая его в ничто, а затем возносит к небу, как героя». Формулировка звучит красиво, но за ней стоит вполне конкретная борьба идей, длившаяся с 1783 по 1885 год.
Всё началось с предложения Континентального конгресса ещё в 1783 году — поставить конную статую Вашингтона, взяв за образец имперский Рим (Марк Аврелий) и монархическую Францию (Людовик XV). Федералисты идею поддержали. Джефферсоновские республиканцы возразили: слишком монархично для страны, только что отвоевавшей себе право не иметь короля. Парадокс был встроен в саму задачу — как сделать «первого гражданина» героем республики, которая по идее не терпит героев такого масштаба.
Разногласия не мешали компромиссам в других вопросах: в 1791 году обе фракции спокойно согласились назвать новую федеральную столицу Вашингтоном, округ Колумбия. А вот со смертью самого Вашингтона в 1799 году вышло неловко. Конгресс постановил похоронить его в новой столице — против воли покойного, который хотел лежать в Маунт-Верноне. Дизайн гробницы так и не утвердили. В начале 1801 года федералисты продавили план мавзолея в форме пирамиды, но только что избранный президент Томас Джефферсон отложил проект в сторону. Вашингтон остался в Маунт-Верноне.
Дело сдвинулось только в 1833 году, когда частные лица из округа Колумбия создали Общество национального мемориала Вашингтона. Столица тогда была захолустьем — «болотистой окраиной», как её называли, — и местные деятели хотели придать городу веса. Один из членов общества, Джордж Уотерстон, требовал построить «самое высокое здание в мире, самый грандиозный и величественный памятник, когда-либо возведённый в честь человека». В 1845 году общество утвердило проект архитектора Роберта Миллса: обелиск, окружённый стофутовой дорической колоннадой. Без колоннады, по словам самого Миллса, голый шпиль выглядел бы как «стебель спаржи». Строительство он до конца не увидел.
Деньги и камень собирали по всему миру. В 1855 году папа Пий IX подарил монументу мраморную плиту из руин римского форума. Дар вызвал ярость нативистов-«незнаек» (партии «Ничего не знаю»), напуганных мифом о католическом заговоре ирландских и немецких иммигрантов — движение подогревал сам изобретатель телеграфа Сэмюэл Морзе. Активисты разбили папский камень и утопили обломки в Потомаке. Затем захватили руководство обществом и объявили: собирать пожертвования могут только протестанты американского происхождения. За три года такой кампании набрали 51 доллар 66 центов.
После этого стройка встала на двадцать лет. Марк Твен сравнивал недостроенную башню с «заводской трубой с отбитой верхушкой». После Гражданской войны, замечает Сэвидж, этот обрубок как будто символизировал страну, потерявшую направление. К 1876 году, году столетнего юбилея независимости, конгресс сначала отказался финансировать завершение стройки, кто-то даже предлагал снести недоделанный памятник целиком. А затем конгресс внезапно развернулся на сто восемьдесят градусов и деньги выделил.
Сэвидж формулирует ключевой парадокс всей истории: нация смогла объединиться вокруг памятника Вашингтону лишь тогда, когда отбросила сам вопрос, который так упорно ставила прежде — вопрос о его наследии. «Вашингтон больше не имел значения, даже в собственном монументе», — пишет историк. Достройкой занялся подполковник Томас Кейси из Корпуса военных инженеров. Он отверг предложенные неоклассические и неоготические варианты башни, оставил форму обелиска, но снял всё лишнее декоративное убранство, добавил пирамидион на вершине и установил лифт — техническое чудо для своего времени. Водопровода, кстати, в монументе не предусмотрели.
В отличие от других памятников Вашингтону по всей стране — на коне, в античных одеждах, в треуголке и длинном плаще — этот обелиск не содержит вообще никакого изображения человека. Посетитель поднимается внутрь пустой каменной башни. Сэвидж завершает свой анализ фразой, которая объясняет весь замысел: каждый, кто входит внутрь, «на мгновение занимает место самого героя».