Издалека такой дом не отличить от обычного холма. Трава плотным ковром покрывает стены и стелется по крыше, и только маленькое окошко, затерянное среди зелени, выдаёт — здесь живут люди. Дверь ведёт в тёмный проход, дальше — прихожая, вымощенная плоскими камнями вперемешку с утрамбованной землёй. За ней кухня с каменным очагом, огромными чугунными котлами и связками рыбы, которые коптятся и сохнут прямо над огнём. Рядом кладовая — маслобойки, кадки со скиром, исландским кисломолочным продуктом, без которого не обходилась ни одна крестьянская семья.
Но сердце дома — не кухня. Это баðстофа, длинная комната под самой крышей, куда ведёт крутая лестница. Здесь спали все, кроме хозяина и хозяйки — по двое на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу. В баðстофе ночевали дети, старики, работники, а также местные «бедняки» — вдовы, сироты или люди с инвалидностью, которых закон обязывал пристраивать в семьи в качестве прислуги. Здесь же ели, сидя прямо на кроватях, пряли шерсть, ткали, рассказывали истории, читали стихи наизусть и играли в шахматы. Зимой хозяева иногда приводили овец на нижний этаж дома — тепло их тел помогало хоть немного согреть жилище.
Стоит оговориться: описанный выше дом — вполне зажиточное хозяйство по исландским меркам. Археолог Кристьян Мимиссон в работе "Building Identities: The Architecture of the Persona" рисует куда более скромную картину — жилище отшельника с единственным потолочным столбом и всего одной комнатой, где вообще можно было выпрямиться в полный рост. Проходы там были настолько узкими, что Мимиссон сравнивает их с попыткой протиснуться сквозь трещину в скале. А вход в одну из комнат оказался таким низким, что попасть внутрь можно было только ползком.
Дерево в Исландии веками было почти на вес золота. Лесов на острове практически нет, и единственным источником строительного материала оставался плавник — доски и брёвна, которые прибивало течением с далёких берегов, иногда — обломки разбившихся кораблей. Поэтому планировка домов требовала минимум балок и столбов. Основными материалами служили камень, уложенный без всякого раствора, и куски дёрна, вырезанные из торфяных болот. При правильной нарезке и укладке пласты дёрна буквально срастались друг с другом, образуя сплошной изолирующий слой — простое, но действенное решение для холодного климата. На старых фотографиях начала XX века сохранился особый способ кладки «ёлочкой», применявшийся в усадьбе Грюнд неподалёку от Акюрейри. Похожие постройки запечатлены и в других местах — хутор Храун, принадлежавший некому Стиру, ферма Лёйгарватн, хижина на острове Флатэй, усадьба Хлидарэнди во Флоутсхлид. Все снимки датируются примерно 1900 годом — временем, когда торфяные дома ещё оставались обычным жильём, а не музейным экспонатом.
Взгляд со стороны на такую жизнь был далеко не всегда доброжелательным. Сэр Джордж Стюарт Маккензи, автор книги "Travels in Iceland", описывал увиденное с нескрываемым отвращением: «Толстые дёрновые стены, земляные полы, постоянно сырые и грязные, личная нечистоплотность обитателей — всё это вместе порождает запах, невыносимый для чужестранца... Никакой вентиляции в доме не существует, а поскольку иногда двадцать человек едят и спят в одном помещении, к обильным испарениям от рыбы, мешков с жиром, шкур и прочего добавляются весьма едкие пары. Крестьянский дом больше похож на деревню, чем на отдельное жилище. Порой несколько семей живут, заключённые в одну и ту же массу дёрна». Автор пишет с той характерной высокомерной брезгливостью, какая часто отличала состоятельных путешественников той эпохи, разглядывающих чужой быт как диковинку.
До 1910 года в таких домах жило большинство населения Исландии — цифра, которая сегодня звучит почти невероятно. Но уже к 1930-м годам камень и бетон окончательно вытеснили дёрн как строительный материал. Сейчас уцелевшие торфяные дома в основном превращены в музеи — живые в них давно не ночуют, разве что туристы заглядывают на экскурсию.
За этим переходом стоит не только технический прогресс, но и политика. До 1944 года Исландия находилась под властью Дании, а в 2024 году страна отмечает восьмидесятилетие независимости — об этом писала С. Н. Джонсон-Рёр в статье для JSTOR Daily, опубликованной 17 июня 2024 года. Ещё с XVIII века в Исландии набирало силу национальное движение, и его сторонники остро ощущали необходимость доказать всему миру: страна созрела для самостоятельного управления. Исследователь Сигурьон Бальдур Хафстейнссон в работе "Icelandic Putridity": Colonial Thought and Icelandic Architectural Heritage подробно разбирает, как торфяной дом стал заложником этой борьбы за признание.
Один из идеологов исландского национализма, Сигурдур Гудмундссон, писал в 1860 году: «Нам необходимо освободиться от чужеземного представления, будто мы всегда оставались беззащитными слабаками, лишёнными средств к существованию, и у нас не было ничего, кроме грязевых лачуг, в которые мы заползали, точно варвары». Любопытно, что тот же Гудмундссон критиковал и датскую архитектуру — называл её «домами, слепленными из полуобожжённого кирпича, кое-как нагромождёнными друг на друга». Это выдаёт истинную природу его неприязни к дёрновым постройкам: дело было не в объективном сравнении строительных технологий, а в символике. Торфяной дом превратился в клеймо отсталости, от которого следовало избавиться на пути к модернизации.
Сегодня картина изменилась почти на противоположную. Достаточно ввести в поисковике «торфяные дома», чтобы получить статьи, восхваляющие их как образец «зелёного дизайна», экологичности и устойчивого строительства. Получается любопытный парадокс: то же самое жилище, которое националисты XIX века стыдливо прятали как доказательство отсталости страны, современные авторы преподносят как пример мудрого обращения с природными ресурсами. Меняется не сам дом — меняется тревога эпохи. Раньше боялись показаться недостаточно цивилизованными перед лицом колониальной державы. Теперь тревожатся об экологическом следе и ищут в прошлом подсказки, как жить в согласии с климатом.
История торфяных домов ставит неудобный вопрос перед идеей прогресса как линейного движения вперёд, прочь от прошлого. Одно и то же жилище успело побывать символом нищеты, зажать в себе намёк на национальное унижение и внезапно обернуться образцом устойчивого развития — и всё это за какие-то полтора-два века. Стены из дёрна не изменились ни на грамм. Изменились глаза, которые на них смотрят.
Но сердце дома — не кухня. Это баðстофа, длинная комната под самой крышей, куда ведёт крутая лестница. Здесь спали все, кроме хозяина и хозяйки — по двое на узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу. В баðстофе ночевали дети, старики, работники, а также местные «бедняки» — вдовы, сироты или люди с инвалидностью, которых закон обязывал пристраивать в семьи в качестве прислуги. Здесь же ели, сидя прямо на кроватях, пряли шерсть, ткали, рассказывали истории, читали стихи наизусть и играли в шахматы. Зимой хозяева иногда приводили овец на нижний этаж дома — тепло их тел помогало хоть немного согреть жилище.
Стоит оговориться: описанный выше дом — вполне зажиточное хозяйство по исландским меркам. Археолог Кристьян Мимиссон в работе "Building Identities: The Architecture of the Persona" рисует куда более скромную картину — жилище отшельника с единственным потолочным столбом и всего одной комнатой, где вообще можно было выпрямиться в полный рост. Проходы там были настолько узкими, что Мимиссон сравнивает их с попыткой протиснуться сквозь трещину в скале. А вход в одну из комнат оказался таким низким, что попасть внутрь можно было только ползком.
Дерево в Исландии веками было почти на вес золота. Лесов на острове практически нет, и единственным источником строительного материала оставался плавник — доски и брёвна, которые прибивало течением с далёких берегов, иногда — обломки разбившихся кораблей. Поэтому планировка домов требовала минимум балок и столбов. Основными материалами служили камень, уложенный без всякого раствора, и куски дёрна, вырезанные из торфяных болот. При правильной нарезке и укладке пласты дёрна буквально срастались друг с другом, образуя сплошной изолирующий слой — простое, но действенное решение для холодного климата. На старых фотографиях начала XX века сохранился особый способ кладки «ёлочкой», применявшийся в усадьбе Грюнд неподалёку от Акюрейри. Похожие постройки запечатлены и в других местах — хутор Храун, принадлежавший некому Стиру, ферма Лёйгарватн, хижина на острове Флатэй, усадьба Хлидарэнди во Флоутсхлид. Все снимки датируются примерно 1900 годом — временем, когда торфяные дома ещё оставались обычным жильём, а не музейным экспонатом.
Взгляд со стороны на такую жизнь был далеко не всегда доброжелательным. Сэр Джордж Стюарт Маккензи, автор книги "Travels in Iceland", описывал увиденное с нескрываемым отвращением: «Толстые дёрновые стены, земляные полы, постоянно сырые и грязные, личная нечистоплотность обитателей — всё это вместе порождает запах, невыносимый для чужестранца... Никакой вентиляции в доме не существует, а поскольку иногда двадцать человек едят и спят в одном помещении, к обильным испарениям от рыбы, мешков с жиром, шкур и прочего добавляются весьма едкие пары. Крестьянский дом больше похож на деревню, чем на отдельное жилище. Порой несколько семей живут, заключённые в одну и ту же массу дёрна». Автор пишет с той характерной высокомерной брезгливостью, какая часто отличала состоятельных путешественников той эпохи, разглядывающих чужой быт как диковинку.
До 1910 года в таких домах жило большинство населения Исландии — цифра, которая сегодня звучит почти невероятно. Но уже к 1930-м годам камень и бетон окончательно вытеснили дёрн как строительный материал. Сейчас уцелевшие торфяные дома в основном превращены в музеи — живые в них давно не ночуют, разве что туристы заглядывают на экскурсию.
За этим переходом стоит не только технический прогресс, но и политика. До 1944 года Исландия находилась под властью Дании, а в 2024 году страна отмечает восьмидесятилетие независимости — об этом писала С. Н. Джонсон-Рёр в статье для JSTOR Daily, опубликованной 17 июня 2024 года. Ещё с XVIII века в Исландии набирало силу национальное движение, и его сторонники остро ощущали необходимость доказать всему миру: страна созрела для самостоятельного управления. Исследователь Сигурьон Бальдур Хафстейнссон в работе "Icelandic Putridity": Colonial Thought and Icelandic Architectural Heritage подробно разбирает, как торфяной дом стал заложником этой борьбы за признание.
Один из идеологов исландского национализма, Сигурдур Гудмундссон, писал в 1860 году: «Нам необходимо освободиться от чужеземного представления, будто мы всегда оставались беззащитными слабаками, лишёнными средств к существованию, и у нас не было ничего, кроме грязевых лачуг, в которые мы заползали, точно варвары». Любопытно, что тот же Гудмундссон критиковал и датскую архитектуру — называл её «домами, слепленными из полуобожжённого кирпича, кое-как нагромождёнными друг на друга». Это выдаёт истинную природу его неприязни к дёрновым постройкам: дело было не в объективном сравнении строительных технологий, а в символике. Торфяной дом превратился в клеймо отсталости, от которого следовало избавиться на пути к модернизации.
Сегодня картина изменилась почти на противоположную. Достаточно ввести в поисковике «торфяные дома», чтобы получить статьи, восхваляющие их как образец «зелёного дизайна», экологичности и устойчивого строительства. Получается любопытный парадокс: то же самое жилище, которое националисты XIX века стыдливо прятали как доказательство отсталости страны, современные авторы преподносят как пример мудрого обращения с природными ресурсами. Меняется не сам дом — меняется тревога эпохи. Раньше боялись показаться недостаточно цивилизованными перед лицом колониальной державы. Теперь тревожатся об экологическом следе и ищут в прошлом подсказки, как жить в согласии с климатом.
История торфяных домов ставит неудобный вопрос перед идеей прогресса как линейного движения вперёд, прочь от прошлого. Одно и то же жилище успело побывать символом нищеты, зажать в себе намёк на национальное унижение и внезапно обернуться образцом устойчивого развития — и всё это за какие-то полтора-два века. Стены из дёрна не изменились ни на грамм. Изменились глаза, которые на них смотрят.