Жан-Поль Сартр опубликовал эссе «Антисемит и еврей» в 1944 году, когда мир уже знал масштаб Холокоста, но антиеврейские настроения во Франции никуда не исчезли. Французский экзистенциалист задал вопрос, который звучит злободневно и сейчас: что мешает человеку отказаться от ненависти, даже когда факты против неё? Ответ оказался болезненно прост. В 2020 году специалист по сравнительному литературоведению Джудит Гринберг перечитала Сартра заново и обнаружила у него слепое пятно, но и готовый инструмент для анализа современной ненависти.
Сартр начинает с парадоксального тезиса: «Именно антисемит создаёт еврея». Философ игнорирует религию, историю, культуру целого народа и сводит еврейскую идентичность к одному — к обоснованному страху перед антисемитским насилием. Гринберг справедливо указывает: такой подход обнуляет еврейскую субъектность, лишает народ права говорить от своего имени. Сартр рисует еврея исключительно как объект чужой ненависти, а не как самостоятельную общность с собственным опытом.
Но ошибка на старте не мешает Сартру попасть в нерв проблемы. Его настоящая цель — не еврей как таковой, а психология ненавистника. И тут философ разворачивает картину, которая работает и через восемьдесят лет после публикации.
Человек, по Сартру, живёт в режиме «бытия-для-других». Это значит, что каждое утро он просыпается с осознанием: другие смотрят, оценивают, судят. Социальный мир — это множество перспектив, требований, ожиданий, и в любой момент можно ошибиться, облажаться, не соответствовать. Отсюда тревога — экзистенциальная, глубинная, неустранимая полностью. Антисемит — тот, кто не готов с этой тревогой работать. Кто не хочет адаптироваться к переменам, учиться новому, терпеть сложность. Зато такой человек отзывчив на любое предложение, где есть простой ответ и готовый виновник.
Дальше запускается механизм коллективного сброса напряжения. «Когда они собираются среди единомышленников, они празднуют своё сопротивление различию и трудности, — пишет Гринберг. — Создавая страх для козла отпущения, они перенаправляют свою экзистенциальную тревогу и укрепляются ложным чувством превосходства». Толпа даёт антисемиту то, чего ему не хватает в одиночестве: подтверждение, что он прав, что мир устроен просто, что можно перестать бояться, если бояться теперь будут другие.
На уровне идентичности это выглядит как паразитирование на чужой реакции. «Он выбирает быть ничем, кроме страха, который он внушает другим». Гринберг замечает: по структуре это очень напоминает нарциссизм, хотя самого термина у Сартра нет и быть не могло. Человек, не способный выстроить себя из собственных ценностей и поступков, строит себя из чужих эмоций — желательно страха.
Особенно точно Сартр описывает риторику ненависти. Это не спор и не дискуссия. «Антисемиты наслаждаются, действуя в недобросовестности», чтобы «запугивать и сбивать с толку» тех, кто пытается апеллировать к разуму. Ненависть — не идея, а страсть. Её нельзя победить аргументом, потому что она и не претендует на то, чтобы быть аргументом. Она перформативна: её задача — не убедить, а подавить. Именно поэтому у неё нет места в университете и в серьёзной публичной дискуссии.
При этом Сартр не демонизирует ненавистника начисто. Антисемит «может обладать всеми хорошими качествами — быть любящим мужем, добросовестным гражданином, щедрым». Но это не отменяет диагноза. «Человек, которому кажется совершенно естественным доносить на других людей, — пишет философ, — не может разделять наше представление о гуманности. Он даже тех, кому помогает, видит не так, как мы». Ненависть в итоге переопределяет человека, и все его достоинства оказываются вписаны в координатную сетку, где центральная ось — враждебность к определённой группе.
Гринберг делает важный шаг: она расширяет список мишеней. Сартр в 1944 году прямо пишет, что в другом контексте ту же функцию козла отпущения могут выполнять чернокожие или азиаты. Гринберг добавляет к этому перечню иммигрантов, мусульман, представителей ЛГБТ-сообщества. Механизм остаётся тем же: тревога, нежелание адаптироваться, простой ответ, коллективное подкрепление, идентичность через чужой страх. Меняется только объект.
Любопытно, что в материалах к эссе Сартра упоминается «Протокол сионских мудрецов» — текст, который Эрин Блейкмор в августе 2020 года описала как «жестокий» и «раздувавший современный антисемитизм». Эта связка наглядно показывает: между фальшивкой столетней давности и экзистенциальным анализом ненависти есть прямая линия. Подделка даёт миф, философ объясняет, почему миф приживается.
Сегодня сартровская рамка читается почти пророчески. Социальная идентичность как источник тревоги, уязвимость перед пропагандой у тех, кто отказывается от когнитивной работы, нарциссическая подпитка через доминирование, инструментализация абсурда в публичном споре — всё это стало расхожим языком исследований предрассудков, территориальной теории, концепции эпистемических пороков. Гринберг поправляет Сартра там, где он стирает чужой голос, но сохраняет его там, где он показывает устройство ненавистника. Получается текст, который одновременно слеп и прозорлив — и именно поэтому не теряет актуальности.
Сартр начинает с парадоксального тезиса: «Именно антисемит создаёт еврея». Философ игнорирует религию, историю, культуру целого народа и сводит еврейскую идентичность к одному — к обоснованному страху перед антисемитским насилием. Гринберг справедливо указывает: такой подход обнуляет еврейскую субъектность, лишает народ права говорить от своего имени. Сартр рисует еврея исключительно как объект чужой ненависти, а не как самостоятельную общность с собственным опытом.
Но ошибка на старте не мешает Сартру попасть в нерв проблемы. Его настоящая цель — не еврей как таковой, а психология ненавистника. И тут философ разворачивает картину, которая работает и через восемьдесят лет после публикации.
Человек, по Сартру, живёт в режиме «бытия-для-других». Это значит, что каждое утро он просыпается с осознанием: другие смотрят, оценивают, судят. Социальный мир — это множество перспектив, требований, ожиданий, и в любой момент можно ошибиться, облажаться, не соответствовать. Отсюда тревога — экзистенциальная, глубинная, неустранимая полностью. Антисемит — тот, кто не готов с этой тревогой работать. Кто не хочет адаптироваться к переменам, учиться новому, терпеть сложность. Зато такой человек отзывчив на любое предложение, где есть простой ответ и готовый виновник.
Дальше запускается механизм коллективного сброса напряжения. «Когда они собираются среди единомышленников, они празднуют своё сопротивление различию и трудности, — пишет Гринберг. — Создавая страх для козла отпущения, они перенаправляют свою экзистенциальную тревогу и укрепляются ложным чувством превосходства». Толпа даёт антисемиту то, чего ему не хватает в одиночестве: подтверждение, что он прав, что мир устроен просто, что можно перестать бояться, если бояться теперь будут другие.
На уровне идентичности это выглядит как паразитирование на чужой реакции. «Он выбирает быть ничем, кроме страха, который он внушает другим». Гринберг замечает: по структуре это очень напоминает нарциссизм, хотя самого термина у Сартра нет и быть не могло. Человек, не способный выстроить себя из собственных ценностей и поступков, строит себя из чужих эмоций — желательно страха.
Особенно точно Сартр описывает риторику ненависти. Это не спор и не дискуссия. «Антисемиты наслаждаются, действуя в недобросовестности», чтобы «запугивать и сбивать с толку» тех, кто пытается апеллировать к разуму. Ненависть — не идея, а страсть. Её нельзя победить аргументом, потому что она и не претендует на то, чтобы быть аргументом. Она перформативна: её задача — не убедить, а подавить. Именно поэтому у неё нет места в университете и в серьёзной публичной дискуссии.
При этом Сартр не демонизирует ненавистника начисто. Антисемит «может обладать всеми хорошими качествами — быть любящим мужем, добросовестным гражданином, щедрым». Но это не отменяет диагноза. «Человек, которому кажется совершенно естественным доносить на других людей, — пишет философ, — не может разделять наше представление о гуманности. Он даже тех, кому помогает, видит не так, как мы». Ненависть в итоге переопределяет человека, и все его достоинства оказываются вписаны в координатную сетку, где центральная ось — враждебность к определённой группе.
Гринберг делает важный шаг: она расширяет список мишеней. Сартр в 1944 году прямо пишет, что в другом контексте ту же функцию козла отпущения могут выполнять чернокожие или азиаты. Гринберг добавляет к этому перечню иммигрантов, мусульман, представителей ЛГБТ-сообщества. Механизм остаётся тем же: тревога, нежелание адаптироваться, простой ответ, коллективное подкрепление, идентичность через чужой страх. Меняется только объект.
Любопытно, что в материалах к эссе Сартра упоминается «Протокол сионских мудрецов» — текст, который Эрин Блейкмор в августе 2020 года описала как «жестокий» и «раздувавший современный антисемитизм». Эта связка наглядно показывает: между фальшивкой столетней давности и экзистенциальным анализом ненависти есть прямая линия. Подделка даёт миф, философ объясняет, почему миф приживается.
Сегодня сартровская рамка читается почти пророчески. Социальная идентичность как источник тревоги, уязвимость перед пропагандой у тех, кто отказывается от когнитивной работы, нарциссическая подпитка через доминирование, инструментализация абсурда в публичном споре — всё это стало расхожим языком исследований предрассудков, территориальной теории, концепции эпистемических пороков. Гринберг поправляет Сартра там, где он стирает чужой голос, но сохраняет его там, где он показывает устройство ненавистника. Получается текст, который одновременно слеп и прозорлив — и именно поэтому не теряет актуальности.