В 1843 году английский ботаник Джозеф Хукер вернулся из антарктической экспедиции с чемоданом растительных образцов и целой папкой иллюстраций. Найти издателя оказалось несложно. Проблема была в другом — издатель совершенно не интересовался научной стороной дела. Хукер писал об этом с нескрываемым раздражением: тот «ни в грош не ставит мои описания и ему совершенно всё равно, окажутся ли растения европейскими или антарктическими». Людей интересовали картинки. Текст был им, по сути, не нужен.
Историк науки Энн Секорд, изучавшая переписку и лекционные записи ботаников того времени, обнаружила, что этот эпизод отражает куда более широкий раскол внутри научного сообщества. Одни исследователи видели в иллюстрациях мощный инструмент для расширения круга практикующих ботаников. Другие усматривали в этом же самом инструменте прямую угрозу для дисциплины.
Проблема была вполне практической. Ботаников не хватало, и специалисты того времени постоянно жаловались на малочисленность коллег. По наблюдению Секорд, они «подчёркивали необходимость поддерживать интерес публики к науке в надежде привлечь больше людей к практическому участию». Ситуацию неожиданно изменил закон — принятый в 1815 году в Британии Акт об аптекарях, который обязывал будущих врачей изучать ботанику. На лекции хлынули не только студенты-медики, но и просто любопытствующие. Аудитория ботанических иллюстраций внезапно расширилась.
Отец Джозефа Хукера, Уильям Хукер, читал лекции в Университете Глазго и хорошо понимал, чем держится интерес слушателей. «Я бы ничего не добился без иллюстраций, — признавался он. — Интерес этого класса был необычайным — короче говоря, они приходили ради удовольствия от самого процесса».
Вот тут и начинался настоящий спор. Ради удовольствия — это хорошо или плохо? Станут ли люди, которых привлекли красивые картинки, серьёзными ботаниками, или так и останутся зрителями, получающими эстетическое наслаждение без научного понимания? Секорд формулирует это как спор о природе самого удовольствия — понятие, казалось бы, простое, на деле раскалывало сообщество на два лагеря.
Астроном Джон Гершель пытался найти золотую середину. Он противопоставлял «лёгкую доступность» тех, кто «потакает страстям», трудностям, с которыми сталкиваются проповедники «здравого знания и разумного обучения». Картинка, по мнению Гершеля, вполне могла служить хорошей приманкой — но удовольствие не должно превращаться в «плащ, прикрывающий преподаваемое знание». Иными словами, зрелище допустимо, если за ним стоит содержание.
Натуралист Питер Райлендс придерживался куда более жёсткой позиции. Он был убеждён: письменные описания без картинок отсеивают несерьёзных людей и в итоге воспитывают более качественных специалистов. Иллюстрации, по его мнению, порождают неправильный тип удовольствия — тот, что отвлекает от подлинного изучения предмета.
Эдвин Лиз, напротив, находил такую позицию нелепой. Отвергать изображения, говорил он, всё равно что отказываться от свечи в сумерках или отказываться от проводника в незнакомой стране. По его словам, в самом научном языке «нет никакой волшебной силы» — слова не обладают преимуществом перед образом сами по себе. Глаз и разум работают вместе так, как слова работать не могут. При этом Лиз оговаривался: иллюстрации должны опираться на настоящую экспертизу, а не существовать сами по себе как красивая картинка без научного содержания за ней.
Похожая логика работала и в анатомии, только там ставки были выше буквально в физическом смысле — трупы для практики доставались куда труднее, чем гербарные образцы. Практика на реальном материале оставалась для студентов-медиков обязательной, но лекторы всё активнее использовали изображения, чтобы привлечь в дисциплину новых людей, которые иначе просто не пришли бы на занятия.
Похожий сюжет, только с другим финалом, разворачивался вокруг фигуры Марии Сибиллы Мериан — художницы и натуралистки XVII века, чьи работы по естественным наукам столетиями оставались практически незамеченными. Об этом в статье от 24 декабря 2018 года писала Эллисон Мейер. Сегодня в честь Мериан назван редкий вид бабочки — запоздалое признание того, что иллюстрация и научное наблюдение вполне могут быть неразделимы.
Секорд предлагает смотреть на всю эту историю шире. Речь шла не просто о вкусах отдельных лекторов или капризах издателей. За спорами об иллюстрациях стояли вполне конкретные «инклюзионистские устремления» экспертов — их представления о том, кто вообще имеет право заниматься наукой и каким образом специальное знание должно доходить до широкой публики. Картинка в ботанической книге девятнадцатого века была не просто украшением страницы. Она отвечала на вопрос, кому наука открыта, а кому в ней отказано.
Изображение носит иллюстративный характер
Историк науки Энн Секорд, изучавшая переписку и лекционные записи ботаников того времени, обнаружила, что этот эпизод отражает куда более широкий раскол внутри научного сообщества. Одни исследователи видели в иллюстрациях мощный инструмент для расширения круга практикующих ботаников. Другие усматривали в этом же самом инструменте прямую угрозу для дисциплины.
Проблема была вполне практической. Ботаников не хватало, и специалисты того времени постоянно жаловались на малочисленность коллег. По наблюдению Секорд, они «подчёркивали необходимость поддерживать интерес публики к науке в надежде привлечь больше людей к практическому участию». Ситуацию неожиданно изменил закон — принятый в 1815 году в Британии Акт об аптекарях, который обязывал будущих врачей изучать ботанику. На лекции хлынули не только студенты-медики, но и просто любопытствующие. Аудитория ботанических иллюстраций внезапно расширилась.
Отец Джозефа Хукера, Уильям Хукер, читал лекции в Университете Глазго и хорошо понимал, чем держится интерес слушателей. «Я бы ничего не добился без иллюстраций, — признавался он. — Интерес этого класса был необычайным — короче говоря, они приходили ради удовольствия от самого процесса».
Вот тут и начинался настоящий спор. Ради удовольствия — это хорошо или плохо? Станут ли люди, которых привлекли красивые картинки, серьёзными ботаниками, или так и останутся зрителями, получающими эстетическое наслаждение без научного понимания? Секорд формулирует это как спор о природе самого удовольствия — понятие, казалось бы, простое, на деле раскалывало сообщество на два лагеря.
Астроном Джон Гершель пытался найти золотую середину. Он противопоставлял «лёгкую доступность» тех, кто «потакает страстям», трудностям, с которыми сталкиваются проповедники «здравого знания и разумного обучения». Картинка, по мнению Гершеля, вполне могла служить хорошей приманкой — но удовольствие не должно превращаться в «плащ, прикрывающий преподаваемое знание». Иными словами, зрелище допустимо, если за ним стоит содержание.
Натуралист Питер Райлендс придерживался куда более жёсткой позиции. Он был убеждён: письменные описания без картинок отсеивают несерьёзных людей и в итоге воспитывают более качественных специалистов. Иллюстрации, по его мнению, порождают неправильный тип удовольствия — тот, что отвлекает от подлинного изучения предмета.
Эдвин Лиз, напротив, находил такую позицию нелепой. Отвергать изображения, говорил он, всё равно что отказываться от свечи в сумерках или отказываться от проводника в незнакомой стране. По его словам, в самом научном языке «нет никакой волшебной силы» — слова не обладают преимуществом перед образом сами по себе. Глаз и разум работают вместе так, как слова работать не могут. При этом Лиз оговаривался: иллюстрации должны опираться на настоящую экспертизу, а не существовать сами по себе как красивая картинка без научного содержания за ней.
Похожая логика работала и в анатомии, только там ставки были выше буквально в физическом смысле — трупы для практики доставались куда труднее, чем гербарные образцы. Практика на реальном материале оставалась для студентов-медиков обязательной, но лекторы всё активнее использовали изображения, чтобы привлечь в дисциплину новых людей, которые иначе просто не пришли бы на занятия.
Похожий сюжет, только с другим финалом, разворачивался вокруг фигуры Марии Сибиллы Мериан — художницы и натуралистки XVII века, чьи работы по естественным наукам столетиями оставались практически незамеченными. Об этом в статье от 24 декабря 2018 года писала Эллисон Мейер. Сегодня в честь Мериан назван редкий вид бабочки — запоздалое признание того, что иллюстрация и научное наблюдение вполне могут быть неразделимы.
Секорд предлагает смотреть на всю эту историю шире. Речь шла не просто о вкусах отдельных лекторов или капризах издателей. За спорами об иллюстрациях стояли вполне конкретные «инклюзионистские устремления» экспертов — их представления о том, кто вообще имеет право заниматься наукой и каким образом специальное знание должно доходить до широкой публики. Картинка в ботанической книге девятнадцатого века была не просто украшением страницы. Она отвечала на вопрос, кому наука открыта, а кому в ней отказано.
