В городке Кутуд, что относится к муниципалитету Сан-Фернандо в провинции Пампанга, каждую Страстную пятницу происходит зрелище, которое трудно вписать в привычные представления о религиозном обряде. Мужчин прибивают гвоздями к деревянным крестам — по-настоящему, с кровью, с медицинским персоналом наготове. Традиция эта не такая уж древняя, как может показаться: она сложилась в середине двадцатого века, а массовую известность получила после того, как телевидение показало её в восьмидесятых годах. С тех пор Кутуд стал синонимом самого зрелищного распятия на Филиппинах.
Корни у этого действа европейские. Антрополог Джулиус Баутиста, проводивший полевые исследования именно в Кутуде, прослеживает связь местных пасхальных представлений — sinakulo — с европейскими «страстными играми» о смерти Христа. Самобичевание и распятие, известные под названием pamagdarame, восходят к средневековой христианской традиции покаяния через физическое страдание. То есть перед нами не какая-то экзотическая местная выдумка, а вариация практики, которая когда-то была вполне привычной для европейского католицизма и просто дожила на Филиппинах до наших дней в наиболее буквальном виде.
Сам Баутиста оказался в непростой ситуации во время своей работы. Режиссёр местной пасхальной постановки предложил ему лично лечь на крест — ради, как он это назвал, «эмпирической достоверности». Учёный отказался. Он объяснил это так: воспитанный католиком, он не испытывал конкретного религиозного побуждения проходить через распятие, а без такого побуждения повторение самого акта было бы фальшивкой, а не подлинным воспроизведением того, что он изучал.
Здесь всплывает центральное понятие всей этой практики — panata, священный обет. Баутиста описывает его как «божественную транзакцию, ответным действием в которой становится самоистязание». Боль в этой логике не самоценна — это плата по контракту с Богом, форма благодарности или просьбы, часто связанная с любовью к близким. Человек может дать обет пройти через распятие в обмен на выздоровление родственника от тяжёлой болезни. И для жителей Кутуда, живущих в бедности, panata оказывается не абстрактной теологией, а вполне ощутимым способом держаться за жизнь и за смысл в ней.
Показателен случай сорокалетнего сварщика, потратившего все свои сбережения, чтобы добраться до Кутуда и быть распятым. Он говорил, что хочет искупить тяжкий грех — какой именно, отказывался называть. Режиссёр постановки сначала не пустил его на крест. Логика была простая: распятие не служит искуплению греха, оно — «обещание исполнения обета», акт благодарности, а не покаяния в проступке. «Я разрешу ему быть прибитым только если он покажет мне, что понимает, что значит panata», — сказал режиссёр. Разница тонкая, но принципиальная: крест здесь не наказание за вину, а завершение сделки, которая была заключена задолго до Страстной пятницы.
На острове Мариндуке местные мужчины исполняют свой panata иначе — они становятся морионами, облачёнными в громоздкие костюмы римских центурионов, участвующих в sinakulo. Тяжёлые маски скрывают их лица — сохраняется традиционная анонимность — и одновременно причиняют настоящее физическое неудобство. Как отмечают исследователи, боль от этих масок предположительно даёт кающимся большее сопереживание страданиям Христа.
В равнинном Биколе центром почитания становится Amang Hinulid — «отец, положенный во гроб» — деревянная фигура умершего Христа, которую в Страстную пятницу торжественно хоронят по особому ритуалу. Те, кто исцелился от болезни благодаря этой фигуре, порой дают обет устроить в его честь многодневное представление под названием tanggal.
Театроведы Анрил Пинеда Тьятко и Амихан Бонифасио-Рамолете, изучавшие эти региональные вариации совместно, отмечают: «У каждой католической общины на Филиппинах есть своя версия» sinakulo. И далеко не все эти версии связаны с panata как таковым. В Капитангане, провинция Булакан, практика распятия появилась после того, как в конце семидесятых годов там была распята девочка-подросток. С тех пор нынешние участники обряда там — в основном женщины, работающие народными целительницами, — действуют не по формальному обету, а под влиянием мистических трансов и состояний одержимости. Это совершенно иной механизм, хотя внешне ритуал похож на кутудский.
Немецкий исследователь Бройнлайн предлагает смотреть на всё это без привычной оптики «странного» и «экзотического», которой обычно окружают репортажи о филиппинских распятиях. По его мнению, филиппинские католики через буквальное воспроизведение «основополагающего мифа» христианства — Страстей Христовых — не разыгрывают спектакль на потеху туристам и журналистам, а утверждают собственную христианскую идентичность самым прямым и осязаемым способом, какой только можно придумать. Гвозди в ладонях в этой логике — не аттракцион, а язык, на котором община говорит сама с собой и со своим Богом.
Корни у этого действа европейские. Антрополог Джулиус Баутиста, проводивший полевые исследования именно в Кутуде, прослеживает связь местных пасхальных представлений — sinakulo — с европейскими «страстными играми» о смерти Христа. Самобичевание и распятие, известные под названием pamagdarame, восходят к средневековой христианской традиции покаяния через физическое страдание. То есть перед нами не какая-то экзотическая местная выдумка, а вариация практики, которая когда-то была вполне привычной для европейского католицизма и просто дожила на Филиппинах до наших дней в наиболее буквальном виде.
Сам Баутиста оказался в непростой ситуации во время своей работы. Режиссёр местной пасхальной постановки предложил ему лично лечь на крест — ради, как он это назвал, «эмпирической достоверности». Учёный отказался. Он объяснил это так: воспитанный католиком, он не испытывал конкретного религиозного побуждения проходить через распятие, а без такого побуждения повторение самого акта было бы фальшивкой, а не подлинным воспроизведением того, что он изучал.
Здесь всплывает центральное понятие всей этой практики — panata, священный обет. Баутиста описывает его как «божественную транзакцию, ответным действием в которой становится самоистязание». Боль в этой логике не самоценна — это плата по контракту с Богом, форма благодарности или просьбы, часто связанная с любовью к близким. Человек может дать обет пройти через распятие в обмен на выздоровление родственника от тяжёлой болезни. И для жителей Кутуда, живущих в бедности, panata оказывается не абстрактной теологией, а вполне ощутимым способом держаться за жизнь и за смысл в ней.
Показателен случай сорокалетнего сварщика, потратившего все свои сбережения, чтобы добраться до Кутуда и быть распятым. Он говорил, что хочет искупить тяжкий грех — какой именно, отказывался называть. Режиссёр постановки сначала не пустил его на крест. Логика была простая: распятие не служит искуплению греха, оно — «обещание исполнения обета», акт благодарности, а не покаяния в проступке. «Я разрешу ему быть прибитым только если он покажет мне, что понимает, что значит panata», — сказал режиссёр. Разница тонкая, но принципиальная: крест здесь не наказание за вину, а завершение сделки, которая была заключена задолго до Страстной пятницы.
На острове Мариндуке местные мужчины исполняют свой panata иначе — они становятся морионами, облачёнными в громоздкие костюмы римских центурионов, участвующих в sinakulo. Тяжёлые маски скрывают их лица — сохраняется традиционная анонимность — и одновременно причиняют настоящее физическое неудобство. Как отмечают исследователи, боль от этих масок предположительно даёт кающимся большее сопереживание страданиям Христа.
В равнинном Биколе центром почитания становится Amang Hinulid — «отец, положенный во гроб» — деревянная фигура умершего Христа, которую в Страстную пятницу торжественно хоронят по особому ритуалу. Те, кто исцелился от болезни благодаря этой фигуре, порой дают обет устроить в его честь многодневное представление под названием tanggal.
Театроведы Анрил Пинеда Тьятко и Амихан Бонифасио-Рамолете, изучавшие эти региональные вариации совместно, отмечают: «У каждой католической общины на Филиппинах есть своя версия» sinakulo. И далеко не все эти версии связаны с panata как таковым. В Капитангане, провинция Булакан, практика распятия появилась после того, как в конце семидесятых годов там была распята девочка-подросток. С тех пор нынешние участники обряда там — в основном женщины, работающие народными целительницами, — действуют не по формальному обету, а под влиянием мистических трансов и состояний одержимости. Это совершенно иной механизм, хотя внешне ритуал похож на кутудский.
Немецкий исследователь Бройнлайн предлагает смотреть на всё это без привычной оптики «странного» и «экзотического», которой обычно окружают репортажи о филиппинских распятиях. По его мнению, филиппинские католики через буквальное воспроизведение «основополагающего мифа» христианства — Страстей Христовых — не разыгрывают спектакль на потеху туристам и журналистам, а утверждают собственную христианскую идентичность самым прямым и осязаемым способом, какой только можно придумать. Гвозди в ладонях в этой логике — не аттракцион, а язык, на котором община говорит сама с собой и со своим Богом.
