После прибытия трансконтинентальной железной дороги в Южную Калифорнию в 1876 году белые спекулянты поставили цель превратить Лос-Анджелес из небольшого мексиканского городка в «Эдем для саксонских поселенцев». Их видение заключалось в создании идеального места для белых семей, где они могли бы владеть домами на земле, «очищенной от коренных жителей». Однако на пути к этой утопии стояла одна серьезная помеха — фигура «бродяги».
Проблема бродяжничества была прямым следствием индустриализации национальной экономики в конце XIX века, которая оставила без работы огромное количество мужчин. Как отмечает историк Келли Лайтл Эрнандес, эти люди не были преступниками по своей природе. В Лос-Анджелесе это явление носило сезонный характер: каждую зиму в город стекались сезонные рабочие из сельского и лесного хозяйства, чтобы переждать межсезонье в солнечном климате.
В обществе сложился саркастический анекдот, что инвестиции этих мужчин в межсезонье — это «дома и участки», подразумевая дома терпимости и участки, залитые виски. Однако для элиты и среднего класса белых протестантов это не было шуткой. Они считали, что оседлая семейная жизнь является основой успешного общества, и видели в бродягах угрозу «жизненной силе белой Америки».
Обеспокоенность была настолько велика, что ранние американские социологи создали целую академическую область — «трампологию» — для изучения этой предполагаемой угрозы. В 1882 году Харрисон Грей Отис, владелец газеты Los Angeles Times, жаловался, что город «наводнен бродягами», отражая общее настроение истеблишмента.
Начиная с 1880-х годов, власти города и округа Лос-Анджелес начали систематическую кампанию по «карантину» бродяг от благополучного общества. Эта стратегия заключалась в массовых арестах за мелкие правонарушения, такие как нарушение общественного порядка или сон на тротуаре. Для размещения арестованных строилась серия «все более просторных тюрем», которые каждую зиму были переполнены сверх всякой меры.
Любой, осужденный за мелкое правонарушение в округе Лос-Анджелес, например, за попрошайничество или пьянство, подлежал принудительному труду. Наказание представляло собой от одной недели до нескольких месяцев работы в составе «цепной банды». Заключенные занимались выравниванием и мощением дорог, ремонтом мостов, вывозом мусора и другими строительными работами для города. Примечательно, что около 90 процентов заключенных составляли белые мужчины.
Эта политика была инструментом социального контроля и устрашения, а не экономической выгоды. Чиновники открыто признавали, что содержание цепных банд обходится дороже, чем наем оплачиваемых рабочих для выполнения тех же задач. Цель была иной, что четко сформулировала Los Angeles Times в 1904 году: «Если эта политика уменьшит ежегодный приток порочных бродяг в Южную Калифорнию, она будет дешева любой ценой».
По словам Келли Лайтл Эрнандес, существовало четкое расовое различие в методах контроля. «Защита» белого общества от мексиканских, коренных, чернокожих и азиатских странствующих рабочих достигалась путем сегрегации и прямого насилия. В то же время белые бродяги, будучи мужчинами англо-американского и западноевропейского происхождения, расово «принадлежали» к доминирующей группе. Их угроза заключалась не в расе, а в «неспособности принять нормы среднего класса».
Несмотря на все усилия властей, эта политика оказалась неэффективной. Поток безработных продолжал прибывать в Лос-Анджелес и другие города региона каждую зиму. Положила конец этому явлению не репрессивная система, а внешнее событие. С началом Первой мировой войны одинокие мужчины, которые могли бы стать бродягами, вместо этого стали солдатами, и сезонная «проблема бродяг» в Лос-Анджелесе исчезла сама собой.
Изображение носит иллюстративный характер
Проблема бродяжничества была прямым следствием индустриализации национальной экономики в конце XIX века, которая оставила без работы огромное количество мужчин. Как отмечает историк Келли Лайтл Эрнандес, эти люди не были преступниками по своей природе. В Лос-Анджелесе это явление носило сезонный характер: каждую зиму в город стекались сезонные рабочие из сельского и лесного хозяйства, чтобы переждать межсезонье в солнечном климате.
В обществе сложился саркастический анекдот, что инвестиции этих мужчин в межсезонье — это «дома и участки», подразумевая дома терпимости и участки, залитые виски. Однако для элиты и среднего класса белых протестантов это не было шуткой. Они считали, что оседлая семейная жизнь является основой успешного общества, и видели в бродягах угрозу «жизненной силе белой Америки».
Обеспокоенность была настолько велика, что ранние американские социологи создали целую академическую область — «трампологию» — для изучения этой предполагаемой угрозы. В 1882 году Харрисон Грей Отис, владелец газеты Los Angeles Times, жаловался, что город «наводнен бродягами», отражая общее настроение истеблишмента.
Начиная с 1880-х годов, власти города и округа Лос-Анджелес начали систематическую кампанию по «карантину» бродяг от благополучного общества. Эта стратегия заключалась в массовых арестах за мелкие правонарушения, такие как нарушение общественного порядка или сон на тротуаре. Для размещения арестованных строилась серия «все более просторных тюрем», которые каждую зиму были переполнены сверх всякой меры.
Любой, осужденный за мелкое правонарушение в округе Лос-Анджелес, например, за попрошайничество или пьянство, подлежал принудительному труду. Наказание представляло собой от одной недели до нескольких месяцев работы в составе «цепной банды». Заключенные занимались выравниванием и мощением дорог, ремонтом мостов, вывозом мусора и другими строительными работами для города. Примечательно, что около 90 процентов заключенных составляли белые мужчины.
Эта политика была инструментом социального контроля и устрашения, а не экономической выгоды. Чиновники открыто признавали, что содержание цепных банд обходится дороже, чем наем оплачиваемых рабочих для выполнения тех же задач. Цель была иной, что четко сформулировала Los Angeles Times в 1904 году: «Если эта политика уменьшит ежегодный приток порочных бродяг в Южную Калифорнию, она будет дешева любой ценой».
По словам Келли Лайтл Эрнандес, существовало четкое расовое различие в методах контроля. «Защита» белого общества от мексиканских, коренных, чернокожих и азиатских странствующих рабочих достигалась путем сегрегации и прямого насилия. В то же время белые бродяги, будучи мужчинами англо-американского и западноевропейского происхождения, расово «принадлежали» к доминирующей группе. Их угроза заключалась не в расе, а в «неспособности принять нормы среднего класса».
Несмотря на все усилия властей, эта политика оказалась неэффективной. Поток безработных продолжал прибывать в Лос-Анджелес и другие города региона каждую зиму. Положила конец этому явлению не репрессивная система, а внешнее событие. С началом Первой мировой войны одинокие мужчины, которые могли бы стать бродягами, вместо этого стали солдатами, и сезонная «проблема бродяг» в Лос-Анджелесе исчезла сама собой.
